Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

масляная лампа, от которой больше копоти, чем света. Бросаем в темноту отрывочные фразы, не вникая в их смысл. Вдруг в комнату вместе с морозным воздухом врывается вопрос: «Здесь генерал Войцеховский?» Войцеховский поднимается с пола и берет из руки вошедшего пакет. Все внимание, даже двенадцатилетняя Люся Брендель проснулась и поднялась на локте…

«Каппель спустился уже на реку Кан. Дошел до первого порога и сообщает», — маленькая пауза, как будто Сергей Николаевич не решается сказать самое страшное… «Что же дальше!? Не томите!» — слышится со всех сторон…

«И сообщает, — продолжает Войцеховский, — что для саней, особенно с женщинами и детьми, пороги Кана непроходимы…»

Все окаменели и молчат. «Придется пересесть верхом», — одним духом резюмирует Сергей Николаевич сообщение Каппеля…

«А как же жена?» — едва не срывается у меня с губ. Но тут слышу шепот Бренделя: «Сергей Арефьевич, придется нам с вами поворачивать на Енисейск (уездный городишка верстах в шестидесяти от Красноярска вниз по Енисею{96}). Там, быть может, еще не знают о событиях под Красноярском и, наверное, нам удастся скрыться как простым беженцам…» Шепот утопающего… но шепот такой соблазнительный в нашем положении.

Жена нервничает: «Лучше застрелите меня, я чувствую, что обуза для всех вас…» Мы все бросаемся к ней, успокаиваем…

Один из адъютантов принес известие, что колонна, которую мы видели при спуске с хребта, — генерал Перхуров{97}со своими «казанцами» и часть оренбургских казаков. Перхуров — герой печальной памяти Ярославского восстания{98}Бориса Савинкова{99} и эсеров — решил через Кан не идти, а направился через горные водоразделы на реку Ангару, по которой предполагает выйти на реку Илим и по ней через город Илимск на Баргузин, огибая озеро Байкал с севера, вне, как ему в то время казалось, досягаемости красных из Иркутска. К нему присоединились и оренбур[г]цы, избрав своим начальником генерала Сукина{100}. Последний (бывший командир VII Уральского корпуса армии Ханжина) временно ехал с Войцеховским в одних санях, а потом, уступив место моей жене, пристроился к своим казакам…

Вот выход из тяжелого положения. Да, но теперь несколько поздно догонять Перхурова, а одним двигаться небезопасно — Войцеховский, очевидно, решил верхом следовать за Каппелем…

Обстановка тяжелая, и настроение мрачное у всех. Никто, по существу, хорошо не знает, что такое пороги и почему зимой, в такой мороз, эти пороги непроходимы. На всякий случай я выхожу к саням и приказываю кучеру осмотреть ковку у лошадей и исправность сбруи, а заодно спрашиваю своего татарина, куда он полагает дальше двигаться: с нами на Енисейск или же со всеми по Кану… «На Кане, говорят, мы все погибнем», — отвечает возница. «Так куда же ты предпочитаешь присоединиться?» — задаю вопрос, для меня весьма существенный, вторично. «Мне уж разрешите не разлучаться со своими „уфимцами“». Вопрос исчерпан, придется вторично браться за кучерское ремесло. Хотя можно попытаться найти кого-нибудь из местных жителей, кто бы взялся доставить нас до Енисейска. Направляюсь в хату и спрашиваю хозяйку, не знает ли она кого, кто бы мог нас проводить до города. Она молча вышла и через полчаса привела рыбака: это был первый сознательный человек, который мог нам рассказать обо всем нас интересующем в данной местности. Он охотно брался доставить нас до Енисейска с тем, чтобы мы ему за это уступили свои сани и лошадей: «Они все равно вам там ни к чему, только выдавать вас будут. А так я могу сказать, что лошади мои и что вы меня наняли. И весь сказ!.. Большевики, конечно, в городе уже есть, но это не московские. Те вот особенно злые!. А эти, местные, они куда добрее и зря народ не притесняют и не губят. Слыхал я даже, что там, у них, еще живет прежний исправник. Значит, еще царский. Видите. Ну, а когда придут энти, московские, тогда пойдет заваруха[193]... тогда держись и виноватый, и правый… А доставить — отчего же, всегда могу… Прикажите…» — закончил свою речь почтенный рыболов…

«А как же с Каном-то быть? — спросил я его. — Почему он пошаливает и не дает нам пройти…»

«Ну, еще не время. Ведь пороги-то энти становятся совсем лишь на наш новый год, а то случается и позднее. Теперь им стать-то, как будто, и рановато. Вот, разве морозец хороший хватит, так градусов на сорок, а теперешний их не прохватывает никак. А пока они не скуются, ехать по ним ни конному, ни санному нельзя. Всего их семь порогов-то. И самые опасные — второй и последний, они во всю реку, и их не обойдешь и не объедешь. Берега-то — отвесная скала, по скалам — лес, тайга непроходимая… Мы здесь только с весны и двигаемся, на лодках да на плотах. А живут по Кану одни только рыбаки: на этой стороне мы, значит, „подпороженцы“, а на той стороне, в ста верстах через тайгу, „баргинцы“[194] — деревушка там, как выйдете с Кана, стоит, со льду на землю ступите, тут вам и поселочек рыбацкий — Барга[195] называется. Побогаче нашего будет, потому поближе он к свету-то лежит нашего: от него рукой подать и до города Канска, и до ж[елезной] дороги, на станцию часов пять-шесть, не больше, хорошей езды. Станция „Клюква“ называется. На этом перегоне, если вы рискнете проехать до Барги, ни поселочка, ни хуторочка. Одни только рыбацкие шалаши да землянки, но в них ничего не найдете, рази где запасец дровец, с осени забытый, вот и все на все… Страна жуткая и довольно дикая», — закончил свой невеселый рассказ старожил-рыбак…

И нам стало еще тоскливее после его ориентировки: выходит так, что нам и податься-то некуда — впереди замерзнешь, а сзади большевики.

«А не возьмется ли он нас доставить на Ангару и догнать Перхурова?» — с надеждой в голосе спросила мадам Брендель. Это было бы хорошо, но мы все слышали, какую награду хочет рыбак за свою услугу — сани и лошадей. Разве он не сообразит, что ему этих вещей не видать как ушей, раз мы нагоним своих. И нам тогда и сани, и лошади понадобятся, а их в тех широтах достать невозможно почти. Уныло и беспросветно. Во всяком случае, так или иначе, а надо попытаться уснуть: пойдем по Кану, надо подкрепиться, поедем ли обратно, тоже надо быть готовыми ко всяким испытаниям.

Замолчали, и каждый углубился в свои личные переживания.

Настроение нельзя было назвать бодрым,