Пепел Оруина - Осипова Татьяна

— Я горжусь тобой, Вера. Ты стала тем, кем я не смог — свободной.

— Отец…

— Не плачь, — он вытер слезу с её щеки шершавым пальцем. — Лети. И если этот Лекс сделает тебя несчастной — я лично прилечу и пристрелю его. Даже если придётся гнать крейсер через всю Галактику.

Вера рассмеялась сквозь слёзы.

— Он не сделает. Он любит меня.

— Знаю. Потому и отпускаю.

***

— Ты говорил, что построишь этот корабль? — спрашивает Сара. — Тот самый, о котором столько твердил.

— Построю, — говорит Эйден. — Я же по вечерам с Доком занимаюсь. И Макс многому научил. Лекс говорил, что я способный. — Сара легонько шлёпнула его по затылку, а потом притянула к себе и поцеловала. — И назову его «Макс». — Оторвавшись от губ девушки, улыбается Эйден.

— А я полечу с тобой, — говорит она. Не спросила, не предложила. Утвердила.

Эйден кивнул. Впервые за долгое время — без боли. Обнял её и тихо сказал:

— Как Лекс и Вера. Полетим к Ориону. К звёздам…

— К свободе, – тихо ответила Сара.

***

Сама планета, чьё имя стало синонимом пепла, наконец-то получила шанс на возрождение: когда прекратились бесконечные бомбардировки шахт, экосистема Оруина начала медленно, но верно восстанавливаться. Граница, когда-то горевшая огнём сражений, впервые за десятилетия погрузилась в тишину.

Но корабль «Свобода» больше не принадлежал этому миру. Он не был частью политических интриг, трибуналов или споров о будущем государств.

Перед самым отлётом «Свободы» с Оруина, Сера пришла на космодром. Не прощаться — она ненавидела это слово. Пришла отчитать Лекса за то, что он опять не надел нормальную куртку, и сунуть Вере в рюкзак банку своих фирменных лепёшек.

— Ты кормишь нас уже два года, — сказала Вера, принимая гостинец.

— И буду кормить, пока жива, — отрезала Сера. — А вы будете прилетать и есть. Это приказ.

Лекс усмехнулся.

— Ты не мой командир.

— Я твоя мать, — поправила Сера. — Что командир, что мать — разница только в количестве седых волос.

Она обняла их обоих — крепко, по-своему, по-солдатски. Не плакала, но голос дрогнул.

— Берегите друг друга. И не забывайте, откуда вы. И куда бы вы ни полетели — знайте, здесь есть место, где вас ждут.

Лекс вспомнил Дока. Старик встретил их у входа в свою мастерскую. Он, казалось, стал бодрее, помолодел словно, и руки — те самые руки, которые когда-то перебирали нейронные цепи муранского корабля — оставались твёрдыми.

— Пришли посмотреть, как старик доживает свой век? — проворчал он, но глаза улыбались.

— Пришли забрать тебя с собой, — ответил, улыбаясь Лекс.

— Ага. — Док хмыкнул, кивнул на двор, где под яблонями возились двое ребятишек. — Видишь тех? Сироты с Кассиопеи. Я их выходил, а они теперь орут на весь двор, что Дед — самый лучший механик в Галактике. Ты предлагаешь мне это бросить?

Лекс промолчал.

— Вот то-то, — Док хлопнул его по плечу. — Летите, молодые. А я здесь пригожусь.

Они обнялись крепко и с какой-то тоской в душе. Лекс знал, что они обязательно вернутся, но всё равно после всего что они вместе пережили, сердце дрожало не как у воина перед боем, а как у сына прощавшегося с отцом.

Корабль парил в глубоком, бархатно-чёрном вакууме, далеко за пределами патрульных маршрутов и торговых путей. Здесь, в пустоте, время текло иначе. В рубке было необычно тихо — исчезло то напряжение, которое годами преследовало команду. Теперь здесь царило лишь мерное, убаюкивающее гудение реактора и едва слышный шелест системы рециркуляции, напоминающий дыхание спящего зверя.

Лекс сидел в пилотском кресле, откинувшись на спинку. Его руки, когда-то не знавшие ничего, кроме рукояти винтовки, теперь лениво перебирали тумблеры, настраивая сенсоры на дальний космос. Шрамы на его плече окончательно затянулись, оставив на коже рельефные белые линии — его личную карту войны, которую он больше не хотел перечитывать. На нём была простая хлопковая футболка, выцветшая от частых стирок, и старые рабочие штаны. В этом облике сложно теперь узнать легендарного «Хищника», наводящего ужас на врагов. Теперь он выглядел как вольный колонист — человек, который наконец-то нашёл свой дом. И этим домом был корабль, летящий в никуда.

Вера подошла к нему со спины. Её шаги прозвучали бесшумно, но он почувствовал её присутствие по лёгкому аромату чего-то уютного, домашнего. Она положила ладони на его плечи, и Лекс невольно расслабился под её прикосновением. Её пальцы мягко коснулись его шеи, там, где когда-то от ярости боя бешено пульсировала жила.

Вера изменилась больше всех. Тяжёлый взгляд «ангела смерти» сменился спокойной уверенностью. Лицо разгладилось, мелкие морщинки тревоги у глаз исчезли. Она коротко, почти по-мальчишески постриглась, и это сделало её образ открытым, живым и каким-то беззащитно-прекрасным.

— Мы почти на месте, Лекс, — тихо сказала она, вглядываясь в огромный панорамный экран. — Смотри.

Впереди, занимая весь горизонт, расцветала Туманность Ориона. Громадное, живое облако светящегося газа, подсвеченное изнутри миллиардами молодых звёзд, переливалось всеми оттенками фиолетового, неонового розового и глубокого, расплавленного золота. Это был величественный хаос созидания — место, где прямо сейчас рождались новые миры.

— Он был прав, — Лекс накрыл своей мозолистой ладонью её тонкую руку. — Макс всегда говорил, что здесь нет границ. Нет секторов, нет зон влияния, нет тех, кто может давать приказы и решать, кому жить, а кому умирать.

Он вспомнил их последнюю встречу с Эйденом перед отлётом. Тот стоял на взлётной полосе Оруина, щурясь от солнца, и впервые не выглядел испуганным мальчиком.

В углу консоли Лекса теперь стояла небольшая голографическая рамка. На ней Макс — вечно взъерошенный, с пятном машинного масла на щеке — смеялся, показывая в камеру большой палец. Этот снимок был сделан в один из тех редких моментов затишья, когда они ещё только верили, что выберутся. Рядом с рамкой лежал бумажный самолётик, который Эйден сложил из старого технического чертежа и вложил Лексу в руку на прощание.

— Сегодня пришло сообщение с Оруина, — Вера присела в соседнее кресло, подтянув колени к подбородку. — Док открыл там клинику. Представляешь? Прямо в тех кварталах, которые больше всего пострадали во время блокады. Он написал, что решил вспомнить свою