Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

Иван Сергеевич долго не знал о расстреле, искал пропавшего сына, ходил по кабинетам чиновников, посылал запросы, писал Луначарскому и молил о помощи: «Без сына, единственного, я погибну. Я не могу, не хочу жить… У меня взяли сердце. Я могу только плакать бессильно. Помогите, или я погибну. Прошу Вас, криком своим кричу – помогите вернуть сына. Он чистый, прямой, он мой единственный, не повинен ни в чем».

Лишь в 1923 году Иван Сергеевич узнал, что его единственный сын был расстрелян. Узнав об этом, отец просил найти и выдать тело сына: «Я хочу знать, где останки моего сына, чтобы предать их земле. Это мое право. Помогите».

Однако родителям даже не указали места захоронения. Впрочем, о каком захоронении может идти речь, если красные палачи либо заполняли целые овраги расстрелянными из пулемёта людскими телами, либо топили пленников целыми баржами. Репрессии осатаневших от безнаказанности победителей обрушились не только на «социально чуждых, опасных для мировой революции элементов», но и представителей, казалось, родного пролетариата. В Севастополе около 500 портовых рабочих было казнено за то, что они обеспечивали погрузку на врангелевские корабли во время эвакуации Русской армии.

Певица-сопрано Евфалия Ивановна Хатаева, проживавшая с декабря 1920 года в Симферополе в своем дневнике за январь 1921 года записала: «…Крым залит кровью.. Господи, какой ужас! Ведь не писать об этом надо в ненужном дневнике, а надо кричать, негодовать, бить в набат. А мы почти спокойно об этом говорим. Привыкли, что ли, к крови, к смерти, болезни, страданию…»

Живший в эти страшные годы в Крыму поэт и художник Максимилиан Волошин написал 24 апреля 1921 года своему другу Константину Кандаурову: «Пять месяцев мы захлебываемся в крови. Я все время борюсь с террором за жизнь отдельных людей. Несколько десятков удалось вырвать, но это капли в Океане. Мне нет дела до Гражданской войны, программы и т.п., но я не хочу, чтобы проливалась бессмысленно кровь. Несколько цифр – вполне точных: за первую зиму (1920 года) было расстреляно 96 тыс. – на 800 тыс. всего населения..»

Эти события в истории получили название «красного террора в Крыму». В коллективном труде французских историков «Чёрная книга коммунизма» красный террор в Крыму с ноября 1920 по ноябрь 1921 годов названы «самыми массовыми убийствами за всё время гражданской войны» в России. По сей день общее число жертв неизвестно. Современники событий говорили об огромном количестве жертв – до 120 тысяч. Даже согласно советским данным, которые приводятся в книге «Гражданская война в России: энциклопедия катастрофы» только в крупнейших городах Крыма в период красного террора 1920—1921 годов было физически уничтожено около 56 000 человек. Но несомненно одно: ужас от произвола и осознание собственной беспомощности проникли в сердце каждого, кто находился в то время на полуострове.

Шмелев писал позднее о происходившем в Крыму:

«Не знаю, сколько убивают на чикагских бойнях. Тут дело было проще: убивали и зарывали. А то и совсем просто: заваливали овраги. А то и совсем просто-просто: выкидывали в море. По воле людей, которые открыли тайну: сделать человечество счастливым. Для этого надо начинать – с человечьих боен..

Два мира, разделенные пропастью: сытый, лоснящийся от приобретенного неправедным путем, и рядом другой: скованных страхом, впавших в оцепенение от голода – мир одиноких стариков, детей, матерей, добывающих крохи для сирот… С одной стороны – демонстрация силы, оргии и ночные расправы, с другой – добро, прорывающееся через отчаяние и чувство, что навсегда оставил Господь; мир, в котором и на пороге смерти делятся последним с ребенком, птицей.. Нет, после потоков крови будущее не станет «светлым». Из ада не вырастет «рай»».

Иван Шмелёв – подобно несчетному множеству прекраснодушных российских интеллигентов, веровавших в прогресс и исповедовавших идею богочеловеческого всеединства, – оказывается бессилен ответить на простой вопрос: «Как мог великий человеческий путь свалиться в каменный век?»

Шмелёвым пришлось пережить смертоносный голод 1921 г., который в курортном крае переносился ничуть не легче, нежели в других краях России. Недоумение. Опустошение. Отчаяние. Поняв, что больше ничего нельзя узнать о смерти сына, Шмелевы ищут возможности выехать из Крыма в Москву:

«Мне нужно отойти подальше от России, чтобы увидеть ее все лицо, а не ямины, не оспины, не пятна, не царапины, не гримасы на ее прекрасном лице. Я верю, что лицо ее все же прекрасно. Я должен вспомнить его. Как влюбленный в отлучке вдруг вспоминает непонятно-прекрасное что-то, чего и не примечал в постоянном общении. Надо отойти».

По приглашению Бунина в 1922 году Шмелевы выехали сначала в Берлин, затем в Париж. Из-за всего пережитого Шмелев очень сильно изменился, он похудел и постарел до неузнаваемости. По воспоминаниям знавших его, он «из прямого, всегда живого и бодрого человека превратился – в согнутого, седого старика. Его голос стал глухим и тихим. От созерцания на лице появились глубокие морщины, грустные серые глаза потухли и глубоко запали».

Он говорил: «Я все потерял. Все. Я Бога потерял и какой я теперь писатель, если я потерял даже и Бога. С большой ли, с малой буквы – бог (Бог) – он нужен писателю, необходимо нужен. Мироощущение на той или иной религиозной основе – условие, без чего нет творчества».

***

Лето 1923 Шмелевы провели у И. Бунина в Грассе, где писатель дописывал эпопею «Солнце мертвых», самую, по словам А. Амфитеатрова, «страшную книгу, написанную на русском языке», – о большевистском терроре и голоде в Крыму.

«Бога у меня нет: синее небо пусто», – пишет в этой книге Шмелев. По отзывам читателей – «Солнце мертвых», это одна из самых страшных книг, когда-либо написанных на русском языке, хирургическая в своей беспощадности хроника русской революции или русского Армагеддона, созданная Шмелевым. Томас Манн, главный поклонник Шмелева в Европе, отрецензировал «Солнце мертвых» в шести словах: «Прочтите это, если у вас хватит смелости». Эта повесть была переведена на тринадцать языков и сделала автора знаменитым в Европе.

После выхода этого честного, разоблачающего преступления большевиков романа, пути назад были закрыты. Советская власть такого не прощала. «Доживаем дни свои в стране роскошной, чужой. Все – чужое. Души-то родной нет, а вежливости много…» – писал Шмелев о своей жизни на чужбине.

В 1924 году Иван Шмелев выступил с речью на вечере «Миссия русской эмиграции». Он говорил о русской душе, самое главное свойство которой, по мнению писателя, – страстность. Писатель все больше писал публицистические статьи. Тексты Шмелева печатались в газетах «Россия и славяне», «Русская газета», «Возрождение» и журнале «Русский колокол».

Со временем жизнь Шмелевых во Франции кое-как налаживалась. В их дом пришел родственник, маленький мальчик, Ив Кутырин-Жантийом, ставший для Шмелевых вторым сыном. Его родители развелись, ребенок остался с матерью и вскоре был крещен по православному обряду с именем Ивистион. Крестным отцом Ивушки, как его ласково называли, стал Иван Сергеевич Шмелев. Маленький полуфранцуз вошел в семью русского писателя.

«Они восприняли меня как дар Божий. Я занял в их жизни место Сережи.. О Сереже мы часто вспоминали, каждый вечер о нем молились». «Он (Шмелев) воспитывал меня как русского ребенка, я гордился этим и говорил, что только мой мизинец является французом. Свой долг крестного он видел в том, чтобы привить мне любовь к вечной России, это для меня он написал Лето Господне. И его первый рассказ начинался словами: Ты хочешь, милый мальчик, чтобы я рассказал тебе про наше Рождество…»

Это строки из книги Ива Жантийом-Кутырина «Мой дядя Ваня», выпущенной в издательстве Сретенского монастыря в 2001 году. В книге он вспоминал: «Я воспитывался в духе: „за Родину, за веру“. Большевики, убившие Царя, были виновниками всех мук и страданий».

Помимо маленького крестника, самым близким человеком для Шмелева всегда оставалась его жена Ольга Александровна Шмелева. «Тетя Оля была ангелом-хранителем писателя, заботилась о нем, как наседка… Она никогда не жаловалась… Ее доброта и самоотверженность были известны всем».

У Шмелева была тяжелая язва желудка. Его бесплатно лечил русский доктор Сергей Михеич Серов