Криминалист 13 - Алим Онербекович Тыналин

Инженер Холл тем временем присел на корточки у нижней стойки, снял заднюю крышку и начал прозванивать цепи своим прибором, повторяя вслух номера клемм. Он ни разу не поднял головы, пока мы говорили про сейф.

Ему не было дела до сейфа. Он только хотел знать, что уцелело из его железа.

Я осмотрел стол и полки.

На верхней полке, на штатном месте, стоял регистратор уровня, простое устройство с бумажной лентой и перьевым узлом, гоняющее ленту с постоянной скоростью и рисующее линию. С его помощью инженеры фиксируют, как проходит связь в разное время суток.

Сейчас лента отмотана до конца и лежала на палубу кольцами. При каждом крене эти кольца ездили от борта к борту.

Я собрал ленту, отряхнул с нее воду и повел от начала к свету фонаря, наматывая на левую ладонь.

Часа в три ночи линия шла ровно, с обычными зубцами сеансов. В три пятьдесят зубцы кончились, дальше пошла тонкая нитка, прием пустого эфира.

А между тремя сорока и тремя пятьюдесятью ночи я обнаружил на ленте восемь коротких всплесков.

Не сплошная передача, а вспышки по секунде-две, с разными промежутками.

— Мистер Крамли. У вас были сеансы в это время?

Он взял ленту трясущимися пальцами и долго смотрел, поднеся к самому носу.

— Нет. Наш плановый сеанс проходит в четыре десять, вот он. Дальше пусто. — Он повел ногтем по всплескам. — А это работает кто-то рядом.

— Насколько рядом?

— Судя по уровню он находится на борту. Со стороны такую частоту не поймаешь, у нас входные цепи не те.

Я забрал ленту обратно и осветил всплески по одному.

Первые три шли с одинаковой высотой. Дальше начиналось интересное.

Четвертый оказался вдвое ниже, пятый выше первых трех, шестой опять провалился. Затем седьмой пошел вверх и только восьмой выровнялся и держался ровно до конца.

— Что означают эти колебания?

Крамли посмотрел на ленту и стойки. Руки у него понемногу перестали трястись, человек говорил по работе, это возвращало ему спокойствие.

— Ночь. Август. Отражающий слой опускается, волна уходит вверх и возвращается по нескольку раз разными путями. — Он показал ладонью, изобразив дугу. — Появлется эхо, сигнал мешает сам себе, уровень скачет.

— И что вы делаете в таких случаях?

— Подстраиваем контур. — Он ткнул в переднюю панель одной из стоек, где стоял ряд рукояток с лимбами. — Не по прибору, он врет из-за эха. Приходится делать это на слух. Слушаешь себя в контрольных наушниках и крутишь катушку, пока не пропадет биение.

— Долго надо учиться для этого?

Крамли усмехнулся, впервые за все это время.

— Я учился четыре года. До сих пор в такую ночь мучаюсь минут по десять.

Я поднес ленту ближе и померил промежутки между всплесками карандашом, по делениям.

Двадцать две секунды. Шестнадцать. Одиннадцать. Восемь.

Тот кто сидел за приемником, крутил лимб, давал короткую посылку, слушал и крутил снова. С каждым разом попадал быстрее, потому что понимал, куда идти.

К восьмой попытке он поймал настройку и передал чистое послание.

— Мистер Крамли. Кто на судне мог бы сделать это, помимо вас?

Он надолго задумался.

— Кроме меня? — переспросил он наконец. — Двое ребят из флотской группы. И все.

Из радиорубки я вышел в начале второго. Инженер остался там.

К этому времени внизу запустили аварийный генератор. В коридорах загорелись тусклые лампы вполнакала, в решетчатых плафонах

После фонаря и это казалось освещением. Из кают-компании доносился гул голосов и звяканье посуды: кок начал раздавать горячее.

Пирс перехватил меня у трапа. Он уже успел составить список всех, кто имел доступ в радиорубку за последние сутки, держа его в руке.

— Я займусь опросом флотской группы отдельно, — сказал он. — Свою часть я веду сам, вы в нее не лезьте. Договоренность в силе.

— Хорошо.

— Стармех ждет вас внизу. Говорит, у него там нечто, чего он не понимает.

Спуск в машинное отделение проходил по вертикальному трапу в три марша. На каждом марше становилось жарче и тише.

На глубине грохот волн о корпус превращался в глухие редкие удары, отдающие прямо в металл поручня. Качка ощущалась иначе, не как наклоны туда-сюда, она попеременно вжимала меня в ступеньки и отрывала от них.

Внизу горели две переносные лампы на длинных проводах, повешенные на поручни. От их света по всему отсеку ходили тени в такт качке, по настилам, кожухам и кафельно-белым бортам цистерн.

Главный двигатель шестицилиндровый дизель высотой с двухэтажный дом, с площадками по бокам и лесенками между ними. Сейчас он стоял мертвым, остывший металл покрылся испариной, с крышек цилиндров капала влага.

Стармех Гэннон водил меня по отсеку с фонарем, говорил зло и отрывисто. Словно ребенок у которого сломалась любимая игрушка, которую он долго выпрашивал у Санта-Клауса.

— Пусковой воздух в норме. Масло и охлаждение тоже. — Он бил ладонью по каждому агрегату, мимо которого проходил. Звук получался разный, где глухой, а где звонкий. — Он не заводится и все тут.

— Топливо?

— В том-то и дело.

Мы прошли к топливной аппаратуре, он открыл корпус фильтра грубой очистки, отвернув крышку рукой в перчатке.

— Смотрите сами.

На сетчатом элементе виднелась пленка. Не грязь и не вода, темно-серая, почти черная, вязкая, с металлическим отблеском на изломе. Я коснулся ее пальцем, пленка нитью потянулась за ним, не смешиваясь с соляркой. Она сползала с нее, как жир с бульона.

Я взял мазок на страницу блокнота и растер большим пальцем. Скользкая и жирная, без всякой зернистости. Оставляет серый след, как грифель.

Понюхал. Ничего не почуял, кроме слабого запаха вазелина.

— Что это?

— Не знаю, — ответил Гэннон. — У нас в машине есть порошок графита, мы храним его в кладовой, для набивки сальников. Но он не оставляет такую пленку.

— А у кого на судне может быть такое?

Он помолчал, вытирая руки ветошью.

— Наверное, у круглоголовых. Они смазывают то, что идет на глубину, уплотнения на лебедках, кабельные вводы, разъемы приборов. Чтобы спасти оборудование от воды держало под давлением.

— В какой таре они держат такую смазку?

— Тюбиками. Штук по двадцать в ящике. У них таких ящиков три или четыре.

Я прошел вдоль топливной магистрали с фонарем, от фильтра к цистерне, ощупывая каждое соединение.

Трубки целы. Ни пропила, ни развальцовки, ни следа ключа на гайках, на латуни любой ключ оставляет закусы, их не спрячешь.

Вернулся к горловине расходной цистерны.

Крышка на четырех барашках, под ней резиновое кольцо. Три барашка сидели с ровным налетом старой краски по резьбе, наросшим за годы подкрашиваний.