Пулеметчик Федя - Павел Смолин

— В академии, — Векшин не поднял головы, — это называлось «инициатива в рамках замысла». За неё ставили пятёрки и объявляли выговоры. Одновременно.

— А у нас это называется «успели». За неё выдают следующее утро.

Он посмотрел на меня поверх бумаги, и мне на секунду померещилась ремезовская книжечка. Нет, показалось. Но карандаш он держал уже как-то иначе.

Фуражный вопрос закрылся в конце марта, и закрыл его, как положено, обмен.

Овёс нашёлся у кавалеристов из корпусного резерва — у них фураж шёл по своей норме, а вот с кино было горе. Пашущий без продыху «Чапаев» уехал к ним на три вечера в сопровождении Калужского и вернулся с полутора мешками овса и запиской от ихнего командира эскадрона: «Тачанку видел. Сани видел тоже, у соседей. Кто у кого идею взял — вопрос снимаю, но если что — мы первые начали».

Я показал записку Гринюку. Гринюк прочитал, хмыкнул в усы и постучал пальцем по лошадке на передке саней:

— Слыхала? Первые они начали.

Вечер был тихий, без метели — первый тихий за неделю. Я обошёл хозяйство: Клюев на посту, ладонь на кожухе; в будке у крыльца спала связь; гусь дремал на своём рубеже, засунув голову под крыло, и даже во сне держал направление на калитку. В деннике хрупала овсом Машка — заработанным, актированным, с подписями.

На передке саней, грудью вперёд, стояла деревянная лошадка и смотрела на запад.

Я поправил на ней снег и пошёл спать.

Глава 25

Дорога умерла в первых числах апреля, и умерла не сразу, а как положено дороге: сначала болела.

Три дня она ещё держала утренник — с ночи прихватывало, и до полудня по ней можно было проскочить, если знать, где скользко. Потом утренники стали короче, лужи глубже, и однажды утром дежурный по роте доложил, что почтовые сани не пришли, кухонные не пришли тоже, а посыльный из батальона пришёл, но не весь: сапоги остались в колее, посыльный прибыл в портянках и очень злой.

Я сходил посмотреть. Колея на въезде в посёлок превратилась в коричневую реку, и посреди этой реки, ровно по центру, торчал сапог. Один, кирзовый, голенищем вверх. Он стоял так прямо и так основательно, что казался не потерянным, а установленным.

— Вытащить? — предложил Соломин.

— Отставить. — Я оценил композицию. — Пусть стоит. Это теперь памятник. Неизвестному пехотинцу, который шёл, шёл и передумал.

Сапог простоял три недели и стал местной достопримечательностью: по нему мерили. «Грязь по сапог» — это была ещё дорога. «Грязь выше сапога» — это была уже не дорога, а военная география.

Снабжение, которое догнало нас в марте, в апреле отстало снова — теперь уже честно, по объективным причинам. Батальонный обоз встал. Полковой встал. Где-то там, за десять километров отсюда, стояли, по слухам, целые армейские колонны, и водители играли в карты на сахар второй день.

Векшин собрал командиров взводов и зачитал норму: сухарь — вполовину, сахар — вполовину, махорка — по совести, которой нет. Потом сложил бумагу и посмотрел на меня. Все посмотрели на меня. Это было уже привычное движение ротной мысли: как снабжение — так сержант Довнар, у него экономика.

— Товарищ капитан, я грязь в овёс переделывать не умею.

— А что умеете?

— Умею, чтоб то, что есть, не пропало. Это, между прочим, половина снабжения — не потерять своё.

Своё у нас было: овёс с кавалерийского обмена, сухари НЗ, за которые Пилипчук держался, как за знамя, и картошка, честно выменянная у Рожнова ещё по снегу. Дотянуть было можно. Если не заболеть.

Про вшей я знал больше, чем хотел бы, ещё с той жизни, — теория, лекции по военной гигиене, «педикулёз как фактор небоевых потерь». Теперь теория ползала по расчёту в порядке живой очереди.

Зимой её держал мороз: бельё вымораживали на верёвке, и это работало. В апреле мороза не стало, а тепло стало, и через неделю я поймал Клюева за характерным занятием: он сидел у печки, вывернув гимнастёрку, и давил ногтем по шву — сосредоточенно, как снаряжал ленту.

— Много?

— Не считал. — Клюев вздохнул. — Со счёта сбился.

— Ясно. Значит, так. Слушай боевой приказ по второму фронту. Фронт называется биологический, противник мелкий, но численно превосходящий.

Собрал я на это дело всех, включая Недбайло с его расчётом, потому что вошь границ взводов не признаёт, и объяснил обстановку так, как объяснял всё важное, — через расход:

— Вошь — это тиф. Тиф — это три недели лёжки, если повезёт. Не повезёт — деревянный бушлат. В ту войну, в германскую, от тифа народу легло больше, чем от снарядов, — это вам любой старый фельдшер подтвердит. Немец сейчас через грязь не полезет, у него техника тонет. А эта — полезет. Она уже полезла. Поэтому воюем с ней, причём по всем правилам: разведка, окружение, уничтожение.

— А разведка — это как? — не понял Соломин.

— А разведка — это ты вчера у печки чесался. Всё, разведданные собраны, противник обнаружен. Переходим к главному калибру.

Главным калибром стала бочка.

Бочку — железную, двухсотлитровую, целую — добыл, разумеется, Шилов, и добыл со скоростью, которая наводила на мысль, что бочка была разведана заранее, ещё до приказа. Я вспомнил другую бочку, июньскую, из-под керосина, на которой уехал от немцев лейтенант Кожемяко, и решил, что бочка в этом хозяйстве — снаряд судьбоносный.

Гринюк осмотрел ёмкость, обстучал, выжег нутро от старой смазки и за вечер построил вокруг неё сооружение: бочка легла боком на глиняную обвязку, под ней — топка, внутри — решётка из прутка, чтоб бельё не касалось железа, сверху — крышка с грузом. Рядом встал жбан с водой — поддавать пару.

— Это как называться будет? — Калужский уже готовил опись.

— По науке — дезинсекционная камера. — Я примерился к крышке. — По жизни — вошебойка. Пиши по науке, работать будем по жизни.

Калужский вывел: «Камера жаровая для обработки обмундирования, одна штука, работы ротной». Гринюк выстрогал дощечку. На дощечке значилось: «ПРОЖАРКА. НЕ КУРИТЬ», — и это была первая табличка в его жизни, под которой хотелось стоять смирно.

Прожарку рота брала, как берут высоту, — по расписанию и с боем.

График я расписал повзводно, с точностью до получаса: партия белья — сорок минут жара, пока бельё жарится — личный состав моется в бане, которую дед Никанор раскочегаривал теперь через день, за что рота таскала ему дрова и чистила двор. Степаныч грел воду в своём латаном котле и ворчал, что кухня превратилась в комбинат бытового обслуживания.

— А ты как думал. — Я забирал очередное ведро