Записки последнего сценариста - Анатолий Борисович Гребнев

Все это было сказано режиссеру Аиде Манасаровой в тот момент, когда она как раз пришла подписывать бумаги — все было готово к запуску, оставалась одна последняя подпись — и вот такой поворот.

И тут моя Аида Ивановна — от отчаяния, не иначе — приносит в жертву себя и свою женскую честь: она признается студийному начальству, что и в ее жизни имел место подобный эпизод. 25 лет назад они с мужем познакомились на курорте в Сочи, и в тот же вечер она ему принадлежала. И с тех пор, представьте, живем в согласии, добавила Аида Ивановна, спасая свою репутацию.

У начальства, как рассказывала она мне потом, отвисла челюсть. После минутного замешательства в полном молчании взята была со стола ручка и поставлена подпись. Нас «запустили».

Сцен в больнице мы, конечно, не тронули. Слегка подсократили на бумаге, потом благополучно восстановили на съемках. При сдаче готового фильма никто этого не заметил. Заметили, как всегда, что-то совсем другое. И это было в порядке вещей и, похоже, устраивало обе стороны — и ту, что дает поправки, и ту, что принимает их к исполнению. Поправки живут своей жизнью.

В другой раз пишущий начальник обрушился всем своим тяжелым весом на хрупкое мое создание — «Успех». Случай этот в моей коллекции особый. До сих пор не возьму в толк, ну что там уж так не понравилось в невинной истории о том, как приезжает в провинциальный театр молодой режиссер и ставит там пьесу Чехова «Чайка». Между тем бедное мое сочинение прошло почти трехлетний путь с момента написания до постановки, будучи дважды «закрыто», и оба раза на стадии подготовки к съемкам, с живыми режиссерами, операторами, съемочными группами, которые расформировывались, откреплялись, говоря по-киношному. За что?.. Первый раз это произошло на «Ленфильме»: пришел новый директор из числа режиссеров, и ему сценарий «не показался», как он заявил, только и всего. Автору оставалось хлопнуть дверью. Друзья на защиту не бросились — с нами это случалось; картину закрыли.

После этого была еще попытка передать сценарий на телевидение. Тогдашний председатель Гостелерадио был, как считалось, человеком рафинированным, собирал поэзию Серебряного века и состоял в дружеской переписке с Анатолием Эфросом — чего ж еще! Ан нет, он, оказывается, не любил, когда в произведениях искусства речь шла об искусстве же, вот таких он был взглядов, что тут скажешь. Как Лев Толстой, который, помнится, писал по этому поводу: нас мало, и мы никому не интересны.

Прошел год-полтора, уж не помню, сколько, и сценарий мой оказался на «Мосфильме», был запущен заново и уже в таком качестве попал к пишущему начальнику, о котором я повествую. Пишущий начальник в переписке с Эфросом не состоял, но, как на грех, тоже не любил «искусства про искусство». За эти годы, с тех пор, как его приводили в шок больничные халаты, он изрядно окреп и утвердился и вполне мог позволить себе забраковать уже и театр как место действия предполагаемого фильма.

Но это бы еще полбеды. Ему не нравилась пьеса «Чайка».

— Взяли, понимаешь, неудачную полудекадентскую пьесу! Что уж, получше не могли найти? — говорил он мне с подкупающей простотой и безаппеляционностью.

По его мнению, этот фильм мог бы еще состояться, если бы герой наш, режиссер, ставил, допустим, какую-то современную актуальную пьесу — тех же «Сталеваров», например. Но разве дело в том, спорил я, какую он пьесу выбрал? Ведь мы рассказываем о театре, и пьеса только повод для нашего сюжета, он совсем о другом. Какая разница, сталевары там или еще что-нибудь.

— Ну, не скажите, — отвечал он глубокомысленно. — Металл все-таки хлеб промышленности.

Так и было сказано, всерьез или нет — не знаю, да оно и неважно. Каждый из нас по-прежнему исполнял свою роль в этой игре, только моя роль оставалась той же, а его — существенно расширилась и укрепилась, судя по приведенным репликам. На этот раз он, похоже, куражился, но не блефовал: картину нашу «Успех» действительно собирались закрыть, да, собственно, уже и закрыли. С концами, как говорят теперь.

И тут в этом сюжете, по всем законам драматургии, появился и третий персонаж — в ранге министра. Я обратился к нему с телеграммой в сто слов. Так советовали опытные люди. Короткая депеша могла затеряться в министерской почте, длинная, да еще в резких, как мне тогда казалось, выражениях — обращала на себя внимание. Все так и случилось. Он принял меня.

Поговорили о «Чайке». Ждать, что он тут же, в самом благоприятном случае, отменит решение своих чиновников, было бы верхом наивности. Так не делают. С другой стороны, опять же по законам драматургии, предполагалось благодеяние, и министр абсолютно подходил для этой роли. В отличие от своих подчиненных, он еще сохранял, может быть, со времен комсомольской молодости, некоторый пиетет к людям искусства, а многих из нас просто любил, особенно тех, к кому обращался на «ты». Короче, он подал идею: нельзя ли все-таки заменить «Чайку» какой-нибудь современной пьесой с активным героем? Может быть, ты бы сам ее и написал, да хоть в отрывках, а твой вымышленный режиссер пусть «поставит» у себя в театре. Подумай, сказал мне мой покровитель. Не говори сразу «нет».

Я сказал «нет» через две недели. «Не получается». По-моему, он был готов к такому ответу. Но — правила игры! И ведь «активный герой» возник не из воздуха — так, по слухам, сформулировал задачу искусства новый генсек Андропов в беседе с писательским вождем Марковым. «Активный герой, борец за наши идеалы».

Пьеса «не получалась». Но не уходить же ни с чем. Я тут же пообещал, что напишу для моего героя-режиссера соответствующий монолог, а именно слова о том, какой нужен герой и какую современную пьесу он, режиссер, поставил бы, если бы таковая была написана. Монолог так монолог. Собеседник мой облегченно вздохнул, я тоже. «Чайка» осталась, она была амнистирована.

В фильме «Успех» есть сцена, когда режиссера поджидает в фойе некий графоман со своим сочинением, и режиссер наш — артист Филатов — объясняет ему, какую пьесу и с каким героем он хотел бы поставить. Это и есть тот самый «монолог», написанный и снятый во исполнение «поправок». Мы с режиссером Константином Худяковым собирались поступить с ним, как положено в этих случаях, то есть вклеить, а потом выбросить. Но сцена получилась забавная, здорово сыграл Филатов — решили сохранить.

Уже в самый последний момент,