Сталин. Шаг вправо - Юрий Николаевич Жуков

Сталин: Посмотрим.

Троцкий: Да, посмотрим. Ни вы, ни Бухарин не ответили, в частности, на вопрос: почему мы не входим в Амстердамский интернационал или почему наше невхождение не есть сигнал к выходу коммунистов.

Не потому ли, что Англия идёт навстречу революции, но и Германия, и Франция. Все они идут навстречу революции. Где будет скорее революция, я не могу сказать. Очереди не установлено.

А потом снова вернулся к Англо-русскому комитету и Бухарину, к вопросу о едином фронте, напрямую связанному с вхождением или невхождением в Амстердамский интернационал.

«Кто хочет сохранить Англо-русский комитет, — продолжал Троцкий жёстко критиковать большинство ПБ, — рассматривает его как „ступеньку”, которую нельзя перескочить. Кто всерьёз хочет сохранить этот комитет, тот не может всерьёз говорить о его членах как предателях и штрейкбрехерах. Вот почему они спрятали критику, как сделали английские коммунисты с воззванием ВЦСПС, а другие делают выводы в пользу Амстердама, меняя уставы профсоюзов».

Под «другими» Троцкий подразумевал Томского и Лозовского, добившихся мало кем замеченных поправок, внесённых незадолго перед тем в уставы практически всех профсоюзов СССР — прямое указание на их принадлежность к Международному объединению профсоюзов, то есть пресловутому правому Амстердаму, взамен существовавшего прежде вхождения в Международный совет красных профсоюзов, Профинтерн.

«Это не случайные факты, — сделал вывод Троцкий, — Это линия. Товарищ Бухарин предлагал вынести твёрдую резолюцию, чтобы никому неповадно было впредь подышать вопрос об Англо-русском комитете. Конечно, товарищи, вы вынесете резолюцию, каждый из нас перед нею будет держать руки по швам. Но я уверяю, что события эту вашу резолюцию пересмотрят, и на следующем пленуме мы вам напомним»[215].

Более явно, подчёркнуто отмежеваться от большинства ПБ и ЦК Троцкий не мог.

2

Ободрённый появлением среди участников пленума пусть всего одного, но всё же союзника, Зиновьев вновь поднялся на трибуну. Решил договорить так и не сказанное во время первого выступления. А заодно и поквитаться с лидером ВЦСПС.

«Товарищ Томский, — наконец-то Зиновьев перешёл от обороны к наступлению, — спрашивает с грозным видом: а как ты относишься к решениям по вопросу о стабилизации и постановлениям Пятого конгресса и расширенного исполкома Коминтерна на этот счёт? Можно подумать на самом деле, что эти решения мне чужды. А между тем, писал их я».

На том Зиновьев не остановился, продолжил своеобразную игру в вопросы и ответы: «Как я отношусь к тактике рабочего фронта?.. Я отношусь к ней вполне положительно». Но тут же добавил ехидно: «Некоторые не по разуму усердные сторонники тактики единого фронта ведут коммунистическую партию к тому, что она теряет своё политическое лицо и начинает просто брататься с социал-демократией. Это немножко сделал товарищ Томский… Такой тактики единого фронта я не признаю».

Чисто случайно, а может, и вполне сознательно Зиновьев использовал присущую только Сталину катехизисную манеру и перешёл к главному обвинению в свой адрес. «Как я отношусь к ультралевым?» — задался он третьим вопросом. Но на этот раз ответ дал далеко не однозначный, как прежде.

«Я привык думать, — как бы рассуждал вслух Зиновьев, — что ультралевая опасность и оппортунистическая (то есть правая. — Ю.Ж.) опасность — это есть близнецы, и что надо бороться и против ультралевого, и против ультраправого уклонов». И тем просто повторил неоднократные определения генсека, однако тут же попытался использовать возникшие противоречия при оценке уклонов. «В последнее время, — пояснил Зиновьев, — с лёгкой руки товарища Сталина у нас стараются бороться только против ультралевых и забывают о существовании ультраправых. Отсюда получается искривление всей линии».

Развивая эту мысль, Зиновьев, как до него сделал Троцкий, не смог удержаться от того, чтобы лишний раз побольнее не задеть Бухарина.

«Когда накалилась борьба „налево”, — с горечью напомнил Зиновьев, — в центральном органе партии, в „Правде”, упрочились неслыханные права. Месяцами нас обливали потоками клеветы, а ответить мы не могли ни слова. Бухарин и теперь легко торжествует свои литературные победы, когда у других на уста замок». Добавил: «В святость вашу, товарищ Бухарин, все перестали верить. Против искривления ультраправых надо было бы выступить. Если бы мне позволили в „Правде” поместить статью, в которой я мог бы сказать, что неправ также товарищ Томский…»

Тщетно взывал Зиновьев к разуму членов ЦК и ЦКК. Безуспешно пытался доказать ошибочность взглядов Бухарина. Не помогло и как бы вдруг вспомнившееся: то, что Бухарин поставил в вину только ему, следовало предъявить прежде всего Кагановичу. Ведь, поведал Зиновьев малоизвестный факт, центральный орган компартии Украины газета «Коммунист» дважды — 16 и 18 мая — выступила в поддержку польской компартии, одобрившей «военные меры Пилсудского и его сподвижников против буржуазно-фашистских палачей трудящихся масс Польши». Но никто не отреагировал даже на прямое обвинение: «Товарищ Каганович… вы солидаризировались с Пилсудским!»[216]

Всё оказалось тщетным. Большинство членов ЦК и ЦКК уже посчитало неоспоримым существование в лице Зиновьева, Троцкого и Каменева оппозиции, с которой необходимо бороться, и пыталось поскорее отметиться как борцы с еретиками. Во всяком случае, именно так и поступили, поднимаясь друг за другом на трибуну, все, принявшие участие в полемике: Я.Э. Стэн — один из «учеников школы Бухарина», заведующий сектором отдела пропаганды ИККИ; А.Н. Догадов — секретарь ВЦСПС и член Англо-русского комитета; И.И. Скворцов-Степанов — главный редактор газеты «Известия»; Г.Н.Мельничанский — заведующий орготделом ВЦСПС; П.П.Постышев — секретарь харьковского окружкома; Д.З.Мануильский — член президиума ИККИ; Ф.И.Голощёкин — секретарь Казанского крайкома; В.В.Ломинадзе — секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ).

Столь же единодушно поддержали большинство ПБ и гости пленума: член ПБ компартии Германии Герман Реммеле, генеральный секретарь компартии Италии Пальмиро Тольятти, член ЦК компартии Великобритании и член коминтерновской Интернациональной контрольной комиссии Джон Мэрфи.

И всё же их выступления не завершили дискуссию, а оказались всего лишь «артподготовкой» перед предсказанной Троцким речью Сталина, действительно пространной, но не отошедшей от схемы недавнего выступления в Тифлисе.

Начал Сталин с самого принципиального для него вопроса о стабилизации, сразу же объяснив причину своего столь значительного внимания к проблеме следующим образом:

«Если мы не имеем никакой стабилизации капитализма, абсолютно никакой, то тогда мы переживаем полосу прямого штурма на капитал за немедленный захват власти пролетариатом — тогда политика будет одна. Если же мы имеем частичную, временную, непрочную стабилизацию капитализма, но всё же стабилизацию, то тогда мы переживаем полосу подготовки штурма на капитал, полосу подготовки пролетариата к захвату власти — тогда политика будет другая.

Либо мы переживаем полосу непосредственно революционной ситуации, и тогда мы должны заново поставить вопрос