Сталин. Шаг вправо - Юрий Николаевич Жуков

серьёзно, опорочить своих оппонентов, особенно Зиновьева. Для того же, продолжая выступление, ещё вспомнил о делах давно минувших дней. О невыполнении Зиновьевым поручения, данного ПБ два года назад, — «раскритиковать» письмо С.П. Медведева, в прошлом одного из лидеров «рабочей оппозиции». Письмо сугубо личное, никогда и нигде не публиковавшееся, содержавшее острую критику политики Коминтерна, ведущего, по мнению автора, к искусственному созданию «материально немощных коммунистических секций (компартий отдельных стран. — Ю.Ж.) и к содержанию их за счёт того достояния российских рабочих масс, за которое они платили своей кровью и жертвами, но которое для себя они использовать не могли при современных условиях». Такого обвинения автору письма показалось недостаточно. Продолжал он более едко, зло: «На деле содержится орава мелкобуржуазной челяди, поддерживаемой русским золотом, изображавшей себя сама пролетариатом и представительствующей в Коминтерне как „ре-волюционные“ рабочие».

Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.

Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.

Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где — о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.

«Почему товарищ Зиновьев, — сурово потребовал Сталин ответа, — саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. — Ю.Ж.), хотя сам согласился выступить с критикой против меньшевистского письма Медведева? Почему? Вчера он пытался объяснить это таким образом. Так как в партии наметился уклон вправо, то я, дескать, Зиновьев, решил щадить Медведева. Значит, товарищ Медведев левый. Да или нет? Левый он или правый? Вот где ваша беспринципность, Зиновьев!»

И тут же генсек пришёл к странному, алогичному выводу: «Не ясно ли, что товарищу Зиновьеву нужна фигура умолчания насчёт «рабочей оппозиции» для того, чтобы обеспечить себе наметившийся у него блок с этой самой «рабочей оппозицией».

Разумеется, Сталин ни словом не обмолвился о том, что «рабочая оппозиция» всегда считалась не просто левой, а крайне левой, в то время как меньшевизм определялся как крайне правое идеологическое течение марксизма. Не сказал Сталин и о том, что упоминаемая им «рабочая оппозиция» была давным-давно разгромлена — ещё в 1922 году — партией с помощью ОГПУ. Однако всё же добавил: «У Троцкого и Зиновьева есть блок с «рабочей оппозицией».

Подводя итоги, Сталин наконец-то обобщил характеристики всех своих противников.

«XIII съезд партии, — стал перечислять генсек, — решил, что у товарища Троцкого грешок насчёт ревизии ленинизма. XIV съезд сказал, что у товарищей Каменева и Зиновьева есть грешок насчёт неверия в победу социалистического строительства. А Центральный комитет в лице „Правды” сказал, что письмо Медведева — это меньшевизм.

Что же выходит? Выходит блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком Медведевым»[217].

Бухарину, выступившему с заключительным словом, оставалось добавить немного. Вернее, по-своему повторить сделанные Сталиным весьма произвольные оценки, не постеснявшись использовать отнюдь не парламентские выражения. Такие, например: от тезисов Зиновьева «может немножко стошнить», «товарищ Зиновьев бросил своё „Еван-гелие“ (теоретическую работу «Ленинизм». — Ю.Ж.) в ватерклозетную дыру», «в вашем блоке Троцкий — гегемон, а вы все — мальчишки». Да ещё, конечно, попытался опровергнуть обвинения в свой адрес и повторить собственные.

Завершил же Бухарин свою площадную брань — иначе такую речь назвать нельзя — грубо и безапелляционно: «Если так руководить Коминтерном, — подразумевал он одного Зиновьева, — если так руководить нашей партией — это издевательство над всеми нами».

Не удовольствовавшись нападками только на одного противника, продолжил, не постеснявшись в который раз заняться подтасовками и передёргиванием.

«Товарищ Троцкий, — поспешил напомнить Бухарин, — закончил свою часовую речь возгласом „Мы, конечно, как солдаты партии, всякому решению партии подчинимся и скажем: „Руки по швам!“ Все вы слышали это. Потом выходит товарищ Каменев и говорит: „Мы будем подставлять свои груди, но мы пойдём против партийного режима, нарушим его. Вы не заставите нас замолчать”. То есть, иными словами, он приставил нам к виску револьвер и закричал: „Руки вверх!” (Образ весьма сильный. Но в действительности в одной из реплик Каменев сказал иначе: «Товарищи, мы гарантируем вам одно: перед наступлением товарищей по партии мы подставим свою грудь — бейте! Но мы будем отвечать».)

И Бухарин ещё более эмоционально воззвал к пленуму: «Я надеюсь, что вся партия, как один человек, всем, кто будет пытаться приставить револьвер к её виску и скажет: „Руки вверх!”, скажет им: „Руки по швам!”»

Глава восьмая

Зиновьев против Сталина

Июльский пленум сразу же обнаружил свою необычность. Нарушил все устоявшиеся, ставшие привычными, представления о продолжительности таких партийных форумов, прежде не превышавших одного — максимум двух дней. Теперь же обсуждение только одного из пяти запланированных вопросов — по докладу Бухарина, потребовало четырёх заседаний, на которые ушло два дня.

Столь же неординарно выглядела и сама работа пленума: как не прекращавшиеся нападки представителей большинства на тех, кого они объявили оппозиционерами, — на Зиновьева, Каменева, Троцкого — так и упорное сопротивление последних, решительно отстаивавших свои позиции, хотя в ходе дискуссии их никто так и не поддержал. Лишь при голосовании по проектам резолюции к ним присоединились Пятаков да Крупская. Потому-то абсолютным большинством голосов — 43 против 4 членов ЦК и 109 против 7 членов ЦКК — прошёл вариант, предложенный ПБ, в трёх пунктах из четырёх осуждавший оппозиционеров:

«1. Работу ПБ и делегации ВКП(б) в Коммунистическом интернационале одобрить.

2. По вопросу об английских событиях пленум ЦК одобряет тезисы ПБ по этому вопросу… отмечает, что оппозиция (Зиновьев, Троцкий) большинству ПБ, требовавшая взрыва Англо-русского комитета, стояла на совершенно неправильной, по существу дела отзовистской, антиленинской платформе…

3. Пленум ЦК, одобряя деятельность ПБ и делегации ВКП (б) в китайском вопросе, констатирует явно оппортунистические и отчасти прямо капитулянтские предложения оппозиции (Зиновьев, Троцкий)…

4. Вполне поддерживая суровую критику оппортунистических ошибок польского ЦК, пленум отмечает специально колебания т. Зиновьева, переходившего от защиты ошибочной линии поляков к чрезмерным оргвыводам…»[218].

С почти такими же результатами: 4 против 43