Россия XX века. Вехи и судьбы - Полина Ребенина

«человек редкой души, великолепный специалист». Писатель долго не мог решиться на операцию. Иван Сергеевич считал, что только заступничество преп. Серафима Саровского помогло ему выздороветь, поскольку писатель увидел во сне свои рентгеновские снимки с надписью «Св. Серафим» и вскоре после этого видения врачами было установлено, что язва зарубцевалась и даже принято решение об отмене операции. Серафим Саровский стал любимым святым Ивана Сергеевича и он отдавал все свои силы и талант тому, чтобы «оповестить» людей об истинности веры православной.

Несмотря на все тяготы эмигрантская жизнь Шмелевых в Париже по-прежнему напоминала жизнь старой России с годовым циклом православных праздников, с многими постами, обрядами, со всей красотой и гармонией уклада русской жизни. С болью узнавал Иван Сергеевич о разрушениях московских святынь, о переименовании московских улиц и площадей. Но тем ярче и бережней он стремился сохранить в своих произведениях память о Родине, которую помнил и любил больше всего на свете.

С 1933 года Шмелев работал над автобиографической книгой «Лето господне» с очерками о дореволюционной Москве и купеческой жизни. Над этим романом Иван Сергеевич трудился на протяжении четырнадцати лет. Позднее было написано «Богомолье». Эти произведения сразу затмили, заставили забыть всё, что писал автор раньше, – и хорошее, и неудачное. Название «Лето Господне» было взято из книги пророка Исайи (61:2).

«Лето Господне» – не просто грандиозное бытописание Москвы конца 70-х годов XIX века, но один из важнейших русских религиозных текстов XX века. Это история обретения не только мальчиком Ваней, а пожилым уже Иваном Сергеевичем того Бога, которого он утратил в степях Крыма в 1921 году.

Автобиографический роман «Лето Господне» описывает жизнь патриархальной купеческой семьи глазами маленького мальчика Вани. В основе композиции церковный богослужебный год и народный календарь, начиная с Великого поста. Описываются не только церковные службы, молитвы, паломничества, но и народные обычаи, семейный быт. Книга состоит из трех частей: «Праздники», «Радости», «Скорби». Отдельные главы носят названия «Великий пост», «Пасха», «Яблочный Спас», «Рождество», «Святки» и так далее. К роману примыкает повесть «Богомолье», где те же герои: Ваня, его воспитатель Горкин – отправляются в паломничество в Троице-Сергиеву лавру.

После выхода в свет «Лета Господня» Анри Труайя сказал о Шмелёве: «Он хотел быть только национальным писателем, а стал писателем мировым». Как известно, на смертном одре это замечательное произведение читали Бальмонт, Немирович-Данченко и даже митрополит Антоний (Храповицкий).

В романе «Няня из Москвы» описан большевистский переворот, увиденный глазами верующей простой женщины. Последние годы писатель работал над романом «Пути небесные» о послушнице Страстного монастыря Дарье Королёвой и инженере-атеисте Викторе Вейденгаммере, который в старости отказался от своих убеждений и ушёл затворником в Оптину пустынь. Это произведение Шмелёв закончить не успел.

Его называли «певцом сияющей православной души». Над рабочим столом Ивана Сергеевича в Париже висела икона-триптих – Иоанн Богослов, равноапостольная княгиня Ольга и Сергий Радонежский. Это же имена членов семьи Шмелевых.

22 июля 1936 года в результате сердечного приступа, скоропостижно скончалась жена Ивана Шмелёва – Ольга Александровна. Чтобы хоть как-то отвлечь писателя от мрачных мыслей, друзья организовали ему поездку в Латвию и Эстонию. Он побывал и в Псковско-Печорском монастыре, который находился тогда на территории Эстонии, постоял у советской границы. Дотянувшись рукой через проволоку ограждения, он сорвал несколько цветов. Цветов с его любимой Родины!

***

Вторую мировую войну Шмелев провел в оккупации в Париже. Сначала он воспринял эту войну как освободительную и надеялся: она остановит большевиков. Однако вскоре понял, что ошибся.

Многие критики говорят, что Иван Сергеевич едва ли не приветствовал Гитлера. Но увы – не он один считал, что Гитлер – это единственный человек в Европе, кто рискнул напасть – не на Россию, о нет, но на СССР, на коммунистов, на тех самых кровавых убийц, которые захватили в противоестественный плен и уже столько времени насилуют его Родину, Россию. Тот, кто обнажил бы против них свой меч, совершил бы, по мнению Шмелева, божье дело, а значит сейчас с Гитлером – Бог. Для Шмелёва же гитлеровцы – это Рыцарь, который поднял меч на Дьявола (большевиков). Но смерть русских солдат, как быть с нею? Шмелев наконец решил для себя так: «Это бой с бесовской силой… и не виноват перед Богом и совестью идущий, если бесы прикрываются родной нам кровью».

Шмелев был не одинок в своей ненависти к большевизму, доходящей до благословения фашистов. Так же думали и Мережковский, и Георгий Иванов, и множество других. Ильин был выслан из России в 1922 году. Ильин писал, что если какие-то эксцессы в отношении немецких евреев и происходят, то в этом ничего нет особенного. «Мы от большевиков тоже терпели. Мы белые, русские (белогвардейцы), итальянские фашисты, германские национал-социалисты – люди одних убеждений… Белое движение в России, итальянский фашизм и германский национализм одно и то же, Гитлер оказал Европе огромную услугу, остановив большевизм..»

Шмелев мечтал проникнуть в лагеря для остарбайтеров (рабочая сила, вывезенная немцами из УССР, БССР, РСФСР), чтобы поддержать и просветить русских людей, ослепленных идеями большевизма. Он хотел читать им «Богомолье», но в лагеря его не пустили. Здесь надо признаться, что многие «угнанные» на работу в Германию, на самом деле выезжали добровольно, особенно в первые годы войны. У населения в памяти оставались раскулачивание в 1929—30 гг., репрессии и голод, отсутствие нормального заработка.

Раз за разом Шмелев рассказывал всем ту же историю о прежней России, изобильной и святой, и надеялся, что таким образом откроет какие-то заповедные двери, объяснит людям, какую добрую и чудесную страну они освобождают от злого чародейства большевиков. Он сотрудничал с газетами и журналами, поддерживающими фашистов в оккупированном Париже. Он участвовал в благодарственном молебне за освобождение Крыма от большевиков. Зная правду о «кровавом красном терроре в Крыму» и о расстреле чекистами сына Сергея, можно его понять.

Критично к большевистской «деспотии» относились и другие писатели, даже советские. Корней Чуковский в 1943 г по поводу открытия второго фронта говорил следующее: «Скоро нужно ждать еще каких-нибудь решений в угоду нашим хозяевам (союзникам), наша судьба в их руках. Я рад, что начинается новая разумная эпоха. Они нас научат культуре…». А вот что он говорил в 1944-м году: «…Всей душой желаю гибели Гитлера и крушения его бредовых идей. С падением нацистской деспотии мир демократии встанет лицом к лицу с советской деспотией. Будем ждать».

Однако в 1943 году все стало уже совсем не так, как в начале войны. Кто-то из знакомых Шмелева попал в концентрационные лагеря. Голод пришел вплотную, работать было негде, получать посылки от друзей – затруднительно, Париж стали бомбить. Постепенно менялось отношение писателя и к Гитлеру. Тот из сияющего рыцаря, который должен победить дракона, постепенно стал пошлым и гадким Смердяковым. Но победил его не большевик – а русский народ. Новая его мысль была такая: ненавистный СССР украл победу у России. Этой мысли придерживался не один Шмелев – многие эмигранты предпочитали думать так. Изменил свое мнение и Ильин, в 1945 г. он написал: «Да как могут русские положительно относится к нацистам?..»

А жить Ивану Сергеевичу Шмелеву становилось все сложнее: хоть как-то существовать он мог лишь с помощью своих друзей, правдами и неправдами выбивающих для него продуктовые посылки, приносящих дрова, снабжающих деньгами. Кроме того, от плохого питания и переживаний снова открылась язва, требовалась операция. Война кончилась.

В эмигрантском сообществе нарастали просоветские настроения – СССР был уже потому герой, что победил фашизм. Что происходит там на самом деле – никто толком не знал и не мог знать, внешняя сторона была отполированной, Симонов и Эренбург убеждали эмигрантов, что все идет превосходно. Непримиримых оставалось не так и много. Шмелев оставался непримирим, он не мог предать память о сыне.

А в 1944 и в 1946 году его обвинили в коллаборационизме. Шмелеву приходилось оправдываться за свою работу в пронемецкой газете «Парижский вестник». Он страдал, чувствовал себя затравленным зверем, хватался то за одно, то за другое имя – думая, что именно эти люди мучают и порочат его. Кроме того, большинство друзей, кто мог бы за него вступиться, умерли,