Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк

повела его в маленькую комнату за стойкой. Там стояли принтеры, коробки с бумагой, старый чайник, два стула и стол, заваленный образцами визиток. На стене висел детский рисунок: дракон с зубами, рядом человечек с мечом. Подпись: «Артём. Не трогать». Дракон выглядел счастливее человечка.

— Он видел Полякова? — спросил Андрей.

— Нет. Артём в школе. И это хорошо. Потому что Артём считает, что если взрослый мужчина стоит у входа и мешает маме, надо вызвать либо полицию, либо дядю Пашу из соседнего павильона, который носит коробки и матерится так, что голуби улетают.

— Разумный мальчик.

— Слишком. Это пугает.

Лиза села, достала телефон, открыла запись.

— Я записала разговор. Не весь. С середины. Когда поняла, что он пришёл не за визитками.

Она включила.

Сначала шум улицы. Потом мужской голос, спокойный, почти вежливый:

— Лиза, я не враг. Я знал вашу мать дольше, чем этот московский мальчик знает самого себя.

Голос Лизы:

— Не называйте его московским мальчиком. Ему тридцать восемь, он сам справляется с унижением.

Поляков:

— Вы вся в Надю.

Лиза:

— Это комплимент или попытка пролезть в дверь без ключа?

Поляков вздохнул.

— Виктор оставил после себя не только записи. Он оставил проблемы. Если тетрадь попадёт не туда, всплывут имена людей, которым это не нужно. Старики, дети, семьи. Вы хотите отвечать за это?

Запись зашуршала. Кто-то прошёл мимо.

Лиза сказала:

— Нет. Я хочу, чтобы вы перестали стоять у моей работы.

Поляков:

— Вы думаете, ваш брат вас защитит?

Пауза.

— Мой брат, — сказала Лиза медленно, — хотя бы не пришёл ко мне с грязными ботинками.

Потом запись оборвалась.

Андрей смотрел на телефон. В груди было странно. Страшно, зло, и ещё что-то — от слова «мой брат», сказанного Лизой так, будто оно было оружием, которое она сама только что нашла в ящике и пока не знала, заряжено ли.

— Я сказала это, чтобы он отстал, — произнесла она сразу.

— Конечно.

— Не делайте лицо.

— Какое?

— Как человек, которому дали конфету, а он уже придумал детство.

Андрей кивнул.

— Не буду.

— Будете. Но хотя бы молча.

Она выключила запись.

— Ирина Павловна едет сюда. Сказала, что хватит играть в частную переписку. Будет официальное заявление по факту давления.

— Ты готова?

Лиза посмотрела на него так, будто он спросил, готова ли она к дождю, стоя под дырявой крышей.

— Нет. Но мне надоело, что мужчины нашей семейной вселенной сначала боятся, потом записывают, потом умирают или извиняются. Я не хочу быть ещё одной женщиной, которая мыла пол после Полякова.

Андрей сел напротив. В комнате гудел принтер. Из него медленно вылезал лист с изображением круассана. Круассан был золотистый, довольный, совершенно не в курсе, что рядом решают судьбу маленькой грязной схемы.

— Я вчера говорил со Светой, — сказал Андрей.

Лиза подняла брови.

— В контексте Полякова это важно?

— Нет. В контексте того, что я пытаюсь не повторять отца. Он оставил мне задание сказать ей правду, которую я не сказал при разводе.

— И сказали?

— Да.

— Выжили?

— Местами.

— Она?

— Тоже. Кажется.

Лиза кивнула.

— Хорошо.

— Ты говоришь как она.

— Умные женщины ограничены в вариантах, когда перед ними Лаптев.

Он усмехнулся.

— Можно вопрос?

— Нельзя, но вы всё равно спросите.

— Почему ты согласилась встретиться? По-настоящему. Не из-за тетради.

Лиза взяла один лист из стопки, выровняла края. Долго смотрела на бумагу.

— Потому что Артём однажды спросил, есть ли у нас родственники, кроме мёртвых и вредных. Я тогда сказала: «Нет». А потом вы написали. И я подумала, что, может, я не имею права отвечать за всех живых заранее.

Она произнесла это сухо, почти деловито. Но Андрей почувствовал, как что-то в комнате сдвинулось. Не распахнулось. Не стало родным. Просто маленькая щель в стене, через которую можно было не лезть сразу, а хотя бы увидеть свет.

— Я не хочу лезть к Артёму, — сказал он.

— Правильно.

— Но если когда-нибудь…

— Не сейчас.

— Да.

— Андрей.

— Что?

— Вы сейчас делаете хорошую вещь и сразу пытаетесь получить расписание награды.

Он закрыл рот. Попала. Конечно. Он уже успел представить Артёма, знакомство, неловкий разговор, «это твой дядя», мальчика с динозавром, который смотрит на него и решает, годится ли он хотя бы на роль странного взрослого. Мозг хотел будущего, потому что настоящее жгло руки.

— Извини.

— Не извиняйтесь за каждую мысль. Просто не кормите их всех.

Дверь в комнату открылась. Вошла Галя.

— Лиз, там женщина к тебе. С видом налоговой и причёской суда.

Ирина Павловна появилась в дверях через секунду. Серый пиджак, папка, лицо человека, который не бегает, потому что всё равно приходит вовремя.

— Добрый день, — сказала она.

— Добрый, — ответила Лиза. — Это Галя. Она всё равно всё узнает, поэтому пусть лучше знает правильно.

Галя с интересом вытянула шею.

Ирина Павловна посмотрела на неё.

— Тогда правильно: если Павел Поляков снова появится здесь, вы вызываете полицию и фиксируете время. В разговор не вступаете. Записи сохраняете. Любые сообщения пересылаете мне. Если он будет представляться доверенным лицом семьи, сообщаете, что все вопросы решаются через юриста.

Галя просияла.

— О, я люблю такие фразы. Можно я ему скажу «ваш запрос принят в юридическую обработку»?

— Можно, — сказала Ирина Павловна. — Но лучше короче.

— Жаль.

Юрист разложила на столе бумаги.

— Я связалась с двумя людьми из списка. Один готов дать письменные пояснения. Второй пока боится, но подтвердил, что Поляков действительно удерживал расписки и давил через семейные обстоятельства. Это уже не просто слова Виктора Сергеевича.

Андрей почувствовал, как имя отца прозвучало иначе. Не как обвинение. Не как оправдание. Как источник фактов. Виктор Сергеевич, поздний, трусливый, молчаливый, всё же сделал что-то, что сейчас начинало работать. Не спасал красиво. Не пришёл вовремя. Но оставил записи. Иногда даже слабый человек оставляет после себя инструмент, если не успел стать поступком сам.

— Что нам делать? — спросила Лиза.

— Вам — написать заявление о сегодняшнем визите и передать запись. Андрею Викторовичу — не контактировать с Поляковым. Мне — готовить пакет документов. Скорее всего, после официального движения он попытается давить сильнее, но недолго. Такие люди любят тишину. Публичность для них как свет на тараканов.