Россия и Италия: «исключительно внимательный прием», 1920–1935 - Василий Элинархович Молодяков

невыгодности» соглашения, которая окончательно решила дело. Личный момент просвечивал в ней слишком явно: «При моем отъезде из Генуи предполагалось, что переговоры с итальянцами будут вести тт. Красин и Воровский, причем последний был мною предупрежден о необходимости предварительного запрашивания Москвы до подписания. Факт подписания договора в Генуе и подпись под ним т. Чичерина явилась для меня полной неожиданностью».

«Аристократ в революции обаятелен», — не без иронии заметил Достоевский в романе «Бесы» о своем герое Николае Ставрогине. Эту цитату любил применять к себе аристократ и революционер Николай Бердяев, философ, оказывавшийся не ко двору любой власти. Можно отнести ее и к Чичерину. Его революционность сомнений не вызывала, как не вызывал сомнений его аристократизм, — и с этим не мог смириться не только Литвинов. Неприязнь между ними существовала с самого начала совместной работы. Бывший технический секретарь Политбюро Борис Бажанов, позднее ставший невозвращенцем, вспоминал: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга ярой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я (не. — В. М.) получил „строго секретно, только членам Политбюро“ докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, грубое и грязное животное, допускать которое к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата… Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет».

Литвинов утверждал, что «договор дает Италии максимум торговых и экономических преимуществ и привилегий, на какие она не должна бы претендовать даже по признании де-юре или взамен каких-либо крупных кредитов. Договором фактически отменяется монополия внешней торговли по отношению к Италии и открывается обширное поле для бесшабашной спекуляции итальянцев… Отказ от утверждения договора… произвел бы весьма выгодное для нас впечатление за границей и укрепил бы нашу позицию в Гааге». Восьмого июня Воровский должен был дать ответ. В тот же день члены Политбюро, доверявшие подпольщику Папаше больше, чем «буржую» Чичерину и даже «инженеру революции» Красину, согласились с доводами против договора, формально сославшись на решение ВЦИК — тогдашнего как бы парламента. Восьмого июня Совнарком согласился с этим решением. Составление официального ответа было поручено Литвинову, который 14 июня подал в Политбюро записку с откровенно пренебрежительными, чтобы не сказать хамскими, высказываниями в адрес своего начальника.

Георгий Чичерин

Не позднее 21 июля Чичерин написал грустное письмо Сталину — одному из немногих членов Политбюро, с которым у него сложилось некое подобие личных отношений. «Удар, нанесенный дружбе с Италией отклонением ратификации итальянского договора, был бы ослаблен, если бы сразу начали новые переговоры… После Гааги произойдет падение министерства (правительства Факта. — В. М.) и замена его франкофильским министерством… Я все это сообщил т. Литвинову. Однако Москва оставила т. Воровского абсолютно без всяких указаний». Конференция в Гааге закончилась ничем — по крайней мере, для нашей страны, которая ничего не добилась, но и ничего не уступила (в старые времена это считалось главным успехом). Кабинет Факта не пал, но с каждым днем становился беспомощнее. Десятого августа Литвинов нанес упреждающий удар по своему главному противнику, написав Сталину: «Я опасаюсь (выделено мной. — В. М.), что в мое отсутствие, в особенности при созыве ближайшей сессии ВЦИК, будет вновь поставлен вопрос о ратификации итало-русского договора. Считаю необходимым сообщить Вам, что для ратификации этого договора в настоящее время имеется еще меньше оснований, чем после Генуи… От существующего положения мы должны переходить лишь к формальным соглашениям с полным признанием нас де-юре».

Отказ от соглашения на тот момент ничего не дал ни России, ни Италии, но время работало на большевиков и позволяло им жестче требовать признания де-юре как платы за торговые отношения. Именно такой линии — со ссылкой на «решение ВЦИК» и прецедент отказа ратифицировать договор с Италией — придерживался полпред на Дальнем Востоке Адольф Иоффе, когда весной-летом 1923 года в Токио вел неофициальные переговоры с влиятельным японским политиком Симпэй Гото, а затем с официальным представителем правительства Тосицунэ Каваками. Результатов это, впрочем, не дало.

Тем временем в Италии произошли события, которые тогда называли революцией. На первый план уверенно выдвинулась Национальная фашистская партия во главе с 39-летним Бенито Муссолини, бывшим социалистом, а ныне радикальным националистом, ветераном войны, блестящим журналистом и оратором, признанным вождем самой динамичной политической силы страны. С 1921 года дуче (вождь), как называли его сторонники, был депутатом парламента и быстро стал знаменитостью национального масштаба. Осенью 1922 года фашисты решили свергнуть беспомощный кабинет Факта, оставаясь в рамках закона, и не допустить торжества красных. Двадцать четвертого октября в Неаполе открылся съезд фашистской партии, на котором Муссолини поставил власти ультиматум: «Мы хотим роспуска нынешней палаты, избирательной реформы и новых выборов. Мы хотим, чтобы государство вышло из состояния того шутовского нейтралитета, который оно держит в борьбе национальных и антинациональных сил. Мы хотим пять портфелей в новом министерстве… Если правительство не уступит желаниям тех, кто представляет нацию, черные рубашки (форма фашистов. — В. М.) пойдут на Рим».

«Марш на Рим». Выставка к десятилетию «фашистской революции»

На следующий день съезд закрылся. Двадцать седьмого октября отряды чернорубашечников с четырех сторон начали «Марш на Рим», от формального руководства которым Муссолини уклонился. Днем позже Факта подал в отставку, просто не зная, что делать. Еще через день король Виктор-Эммануил III официально назначил Муссолини, находившегося в Милане, новым главой правительства. Утром 30 октября дуче прибыл в Рим, где его ждала триумфальная встреча. После аудиенции у короля он сформировал коалиционное правительство, включавшее даже социалистов, но оставил за собой по совместительству ключевые посты министров внутренних и иностранных дел. «Меня призвали в Рим править, — обратился новый премьер к соратникам. Через несколько часов у вас будет уже не министерство, а правительство. Да здравствует Италия, да здравствует король, да здравствует фашизм!»

Свершилось… Шестнадцатого ноября палата депутатов 306 голосами против 116 вынесла вотум доверия вождю, который призвал ее к сотрудничеству, но дал понять, что может обойтись без нее. Двадцать четвертого ноября 196 голосами против 19 аналогичное решение принял консервативный сенат, которому диалектик и демагог Муссолини объяснил, что революция — всего лишь крайнее средство, если не печальная необходимость в условиях надвигающегося хаоса.

Шестого ноября Муссолини — в качестве министра иностранных дел — принял полпреда Воровского с кратким протокольным визитом и сообщил, что готов рассмотреть вопрос о признании советского государства. Десять дней спустя, после