Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева

как кони”, – говорили крестьяне соседних деревень. Взрослых так и звали “конями”, а малышей – “конятами”. С годами кличка стала фамилией семьи. Поселение из бревенчатых домов на высоком речном берегу над Десной назвали Верхние Караковичи. Выкуп был большой. Вольная обошлась семье в несколько тысяч ассигнациями. Выплачивали долго. Даже после отмены крепостного права. Помещик, конечно же, не старался разъяснить, что теперь можно и не платить. Это было уже при мне. Но самое драматичное событие, связанное с выкупом из крепостной зависимости, происходило много раньше. А именно, когда Иван Сергеевич договорился с помещиком об условиях выкупа и был сделан первый большой взнос. Лавров долго не выдавал дарственную на выкуп из крепости. Заболел сильно. “Конята” стали беспокоиться, что умрет помещик, так и не выдав вольной. Старшие пошли к попу и попросили его, когда он будет у Лаврова на соборовании, убедить его дать вольную, чтобы снять ему тяжкий грех с души. То ли побоялся помещик греха, то ли еще что, но выдал он вольную Конёнковым. И случилось так, что вскоре Лавров выздоровел. Молва пошла: выздоровел, потому что поступил “по-Божьему”. А если подумать – у помещика расчет был верный: трудолюбивая семья век в должниках ходить не будет – выплатит “долг” сполна. Так и сталось»[22].

Так и стали работящие смоленские крестьяне Конёнковыми, а также называли их в округе по-разному: Кони, а детей именовали – Конята, Конёнки, Конёнковы. Их необычная сила, трудолюбие через поколения в полной мере передались скульптору Сергею Тимофеевичу. Такое происхождение фамилии для традиций Смоленщины того времени достаточно характерно.

Сергей Конёнков вспоминал:

«Деревенскими соседями прадеда были Волковы, Медведевы, Самсоновы. Я помню одного из рода Самсоновых – могучего человека с лохматыми рыжими волосами и большой бородой. Он запечатлелся идущим по деревне босиком, в длинной холщовой рубахе и холщовых портах. Этот человек навсегда остался в моей памяти как образ силы и мудрой простоты. За Самсоновыми жили Егор Дыненков с семьей, Бараненковы, братья Тереховы – Петруха и Александр. Оба высокие, ладные. Семья Тереховых испокон веков поставляла красавцев-гвардейцев на военную службу в придворные полки.

Помню, как отпущенный на побывку Петр Терехов приходил к нам в деревню на посиделки. Красивый, стройный, в серой шинели, с бряцающей саблей на боку, в медной блестящей каске. Все заглядывались на него, а особенно девушки. Каждая мечтала о таком женихе. Гвардеец к тому же отлично играл на двухрядке, и это придавало ему особое обаяние»[23].

Пройдут годы, и Сергей Тимофеевич Конёнков, ставший известным ваятелем, создаст несколько вариантов скульптуры «Самсон», вылепит с натуры и портрет старейшего крестьянина Караковичей по фамилии Зуев. Но пока смышленый мальчик Сергей, чтящий семейные корни и традиции, лишь начинающий художник, он отличается любознательностью, а потому весьма успешно учится в прогимназии и даже сдает экстерном экзамены за курс классической гимназии. Пройдут десятилетия, и, возвращаясь в памяти к ушедшим годам детства, Сергей Тимофеевич напишет о заре своей жизни лаконично и образно:

«Я родился в 1874 году в деревне Караковичи Ельнинского уезда Смоленской губернии.

Хорошо помню курную избу, в которой появился на свет. На дворе мороз, а изба полна дыму. Печь была огромная – хоть на коне въезжай в нее!

Я рано остался без матери. По рассказам знаю о ней только хорошее и помню ее красивое лицо. Остался я на попечение отца и тетки. Чуть подросла старшая сестра – стала меня нянчить…»[24]

При множестве хозяйственных дел, к которым детей Конёнковых начинали привлекать рано, Сергею хватало времени и для рисования, и для участия в народных обычаях, обрядах. По вечерам он любил наблюдать за матерью и отцом, всегда занятых повседневной работой. Отец в округе был известен как мастер на все руки, никому не отказывавший в помощи. Он умел и столярничать, и плотничать, мог хомут сплести, любой инструмент починить. Трудился всю жизнь, любил свое дело. О повседневной жизни семьи Сергей Конёнков писал так: «Бывало, в зимние вечера вся наша изба полна народу. Кто лапти плетет, женщины вяжут, а я по обыкновению с карандашом. Под тусклый свет лучины начинали петь песни. Тут и я карандаш в сторону и без конца слушал то тягучие, то звонкие, крылатые русские песни про горе и радость»[25].

Так детские годы Сергея Конёнкова, подобные ясной и неспешной заре жизни, проходили в сельской патриархальной среде. Традиции деревенского уклада, яркие впечатления от окружающей природы во многом способствовали формированию не только душевного склада впечатлительного, тонко чувствующего красоту отрока, что через многие годы нашло отражение в его творчестве, но и сильного независимого характера, свободолюбивого мышления, что в дальнейшем многократно давало скульптору силы «плыть против течения», создавать произведения, отражающие его бунтарский дух, ломающие каноны ваяния[26].

Всю жизнь он с благодарностью вспоминал свои рассветные годы, вновь и вновь обращался к их образам в памяти, и эти детские впечатления давали ему и силы, и волю, и новые творческие замыслы. Уже на закате жизни, в 95 лет, он изваял композицию «Отец и сын» – автопортрет рядом с отцом Тимофеем Терентьевичем Конёнковым. Эта скульптура, словно подводившая итог, замыкавшая жизненный цикл, стала одной из последних в его столь насыщенной свершениями творческой летописи. Родную деревню и ее жителей будущий ваятель описывал живописно, образно, эмоционально, так же как лепил или вырезал свои скульптурные произведения:

«Деревня Верхние Караковичи… стояла на двух косогорах. (Я не ошибся, сказав “стояла”. Фашистское нашествие оставило на месте крепких, сложенных из вековых деревьев дворов Верхних Караковичей одни головешки. Новое поселение, возникшее в послевоенные годы, и зовется иначе – Конята. Как видно, моим землякам полюбилось это прозванье “Конята”, появившееся на свет полтора столетия назад.) Глубокий овраг разделял Караковичи на две половины. На одном косогоре – семь дворов, на другом – десять. Оба косогора – один, наш, поросший еловым лесом, и другой, Артамоновский, весь в березах – полого спускались к Десне. Наш двор, Ивановых, стоял на правом, если смотреть от реки, косогоре. Ивановыми мы звались по имени прадеда Ивана Сергеевича. Обитатели других дворов тоже именовались от старейшего в роду или в доме. В Верхних Караковичах без этого трудно было бы обойтись. Ведь вся деревня – Конёнковы»[27].

В 1890 году, когда Сергею исполнилось 16 лет, была сделана фотография всей их большой дружной семьи. На ней первым справа узнаем дядю будущего скульптора Андрея Терентьевича Конёнкова, сыгравшего весьма важную роль в выборе профессионального пути племянника, рядом – отец будущего скульптора Тимофей Терентьевич, а между ними, чуть выше, –