Развод. Свободна по собственному приказу - Ирма Шер

Теперь я провожу по два урока в неделю. Остальное время пустое. Тягучее. Я заполняю его уборкой, готовкой, чтением книг, которые не задевают ничего внутри.

Антон приходит домой строго в шесть вечера. Ровно. Как по расписанию. Иногда на пять минут раньше, иногда на три минуты позже, но никогда — намного раньше или намного позже. Он входит, снимает форму, вешает ее в шкаф, переодевается в домашнее. Потом идет на кухню, садится за стол, и я подаю ужин.

Раньше он задерживался. Приходил в восемь, в девять, иногда в десять. Теперь нет. Теперь он здесь. Всегда. Будто боится, что если отвернется хоть на минуту, то я исчезну.

Я чувствую это по тому, как он смотрит на меня. Изучающе. Пристально. Будто пытается прочитать мои мысли по выражению лица. Я научилась держать лицо пустым. Нейтральным. Ничего не показывать.

Ночью он прижимает меня к себе так крепко, что я почти не могу дышать. Его руки обвивают мою талию, сжимаются на ребрах, одна ладонь лежит на моем животе, другая под моей головой. Я оказываюсь в плотном кольце его тела. В ловушке из мышц и костей. Раньше это было объятием. Теперь это клетка.

Я лежу, смотрю в темноту и слушаю его дыхание. Ровное. Спокойное. Он спит крепко, а я считаю удары своего сердца и жду рассвета.

Однажды я попробовала высвободиться. Осторожно, медленно отодвинулась на несколько сантиметров. Его руки тут же сжались сильнее, он притянул меня обратно, даже не просыпаясь. Инстинкт. Рефлекс. Удерживать.

Звонок матери застает меня врасплох. Я сижу на кухне, смотрю в окно на плац, где снова идет построение. Телефон вибрирует на столе. Имя мамы на экране.

— Варенька, — голос у нее дрожит, и я сразу понимаю, что случилось что-то плохое. — Бабушка в больнице. Ей плохо. Очень плохо. Врачи говорят… — она замолкает, и я слышу, как она пытается сдержать слезы. — Приезжай, пожалуйста. Она спрашивает про тебя.

Бабушка. Единственный человек, который всегда был на моей стороне. Который гладил меня по голове, когда я плакала после очередного переезда. Который пек пироги с яблоками и говорил: «Ты сильная, Варенька. Ты все выдержишь».

— Я приеду, мам, — говорю я и слышу, как мой голос звучит странно. Твердо. Решительно. — Сегодня же куплю билет.

Антон приходит ровно в шесть. Я встречаю его в коридоре, и он сразу видит по моему лицу, что что-то не так.

— Что случилось? — он снимает фуражку, смотрит на меня настороженно.

— Бабушка в больнице. Мне нужно ехать.

Пауза. Он не отводит взгляд, изучает меня, будто пытается определить, правда это или уловка.

— Я поеду с тобой, — говорит он, наконец.

— Антон, у тебя работа. Ты же не можешь…

— Я возьму отпуск.

— На неделю? Две? — я качаю головой. — Ты только вступил в должность. Это невозможно.

Он молчит. Знает, что я права. Новая должность, новые обязанности. Он не может просто так взять и уехать на неопределенный срок.

На следующий день он идет к командиру. Возвращается мрачный, с напряженными плечами.

— Не отпускают, — бросает он коротко. — Учения через неделю. Я должен быть здесь.

Я киваю. Облегчение разливается внутри меня теплой волной, но я прячу его глубоко, чтобы он не заметил.

— Тогда я поеду одна.

Его челюсти сжимаются. Он долго смотрит на меня, и в его взгляде столько всего. Подозрение, недоверие, страх потерять контроль.

— На неделю, — говорит он, наконец. — Максимум на десять дней. И ты будешь звонить мне. Каждый день. Утром и вечером.

— Хорошо.

— Я серьезно, Варвара, — он подходит ближе, кладет руки мне на плечи. Мне тяжело, будто меня придавило бетонной плитой. — Каждый день. Иначе я приеду и заберу тебя оттуда сам. Понятно?

— Понятно, — шепчу я.

На следующий день он провожает меня до автобуса. Стоит рядом, пока я сажусь, пока закрываются двери. Смотрит, как автобус трогается с места. Я вижу его в окне, высокий, в форме, с прямой спиной. Он стоит и смотрит мне вслед, пока мы не скрываемся за поворотом.

Первый звонок приходит через два часа.

— Ты где?

— В автобусе. Еду до станции.

— Билет купила?

— Да. На вечерний поезд.

— Скинь фото билета.

Я фотографирую билет, отправляю ему. Он пишет: «Хорошо. Позвонишь, когда приедешь».

Второй звонок, когда я в поезде. Я сижу у окна, смотрю на мелькающие за стеклом огни станций, и телефон вибрирует в кармане.

— Варь, ты легла спать?

— Еще нет.

— Ложись. Тебе завтра рано вставать.

— Хорошо.

— Я люблю тебя.

Пауза. Я сглатываю.

— Я тоже.

Он звонит утром. Я только открыла глаза, еще не успела толком проснуться.

— Доброе утро. Как доехала?

— Нормально.

— Скоро приедешь?

— Через час.

— Напиши, когда встретишься с мамой.

Он держит меня на коротком поводке. Даже на расстоянии в тысячу километров я чувствую, как он стоит за моей спиной, смотрит через мое плечо, контролирует каждый шаг. Телефон в моей руке кажется тяжелым. Горячим. Будто он не просто звонит мне. Будто он здесь, рядом, дышит мне в затылок.

Я выхожу на перрон, и холодный воздух бьет в лицо. Мама машет мне рукой. Я иду к ней, и впервые за год делаю шаг, который он не может проконтролировать. Но телефон в кармане вибрирует снова. Сообщение: «Приехала?»

Даже здесь я не свободна.

Глава 7

Больница пахнет хлоркой и казенным супом. Я иду по коридору, держу в руках апельсины. Бабушка всегда любила апельсины. Нахожу четвертую дверь справа и толкаю ее плечом.

Бабушка сидит на кровати, повязав поверх больничной рубашки свой собственный халат в мелкий цветочек, и листает местный журнал. Увидев меня, она откладывает его в сторону и всплескивает руками.

— Варенька! Похудела-то как, господи.

— Бабуль, я не похудела.

— Похудела, похудела. Садись, дай посмотрю на тебя.

Я сажусь рядом, и она берет мое лицо в свои теплые, сухие ладони, изучает, как изучают что-то дорогое и редкое. Потом кивает, будто убедившись в чем-то своем.

— Ну, хоть глаза живые, — говорит она и тянется к апельсинам. — Чистить будешь или сама справлюсь?

Я смеюсь впервые за долгое время по-настоящему и начинаю чистить апельсин.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю, читаю сообщение.

Как бабушка? Ты надолго там?

Отвечаю коротко. Бабушка