Мой полярный дневник - Ким Гымхи

присоединиться к продовольственной команде. Он аргументировал свое предложение с вполне практической точки зрения, сказав, что «не помешают дополнительные руки», но я угадала в этом жесте заботу – он хотел помочь мне, новичку, чувствовать себя на своем месте. Так я начала постепенно вливаться в жизнь станции. Позже я, правда, стала все чаще ворчать: «А все ученые такие трудоголики?», а однажды и вовсе взмолилась: «Давайте хоть немного отдохнем!» Но тогда с энтузиазмом заявила: «Поручите мне что угодно, я тоже люблю растения – я настоящий садовод!» – и начала перечислять свои любимые домашние цветы. Однако реакция оказалась неожиданной.

– А вот мы дома не держим растения, – категорично отрезал доктор M., продолжая улыбаться.

Как мне это знакомо: иногда литератор так устает от работы, что не может написать даже строчку в своем личном дневнике.

– Вообще-то, тут мы их скорее мучаем, – объяснил он.

В ходе экспериментов приходится помещать растения в экстремальные условия, и некоторые ученые признаются, что испытывают при этом что-то наподобие странного катарсиса. Это заставило меня вспомнить о том, как писатели, устав от персонажа, внезапно «убивают» его в ДТП. Доктор M. признался, что после того, как он за время исследований отправил на тот свет тысяч десять образцов шпината, он больше не может есть это растение.

«Ученые, работающие в сфере фундаментальных наук, – люди своеобразные. Многие обладают яркой индивидуальностью. Собственно, поэтому они и оказываются здесь», – добавил доктор Л. Я тут же заверила его в том, что ему не о чем беспокоиться: «Многих людей, которые мне очень нравятся, можно назвать в той или иной мере странными». Я ведь и сама была чудаковатой писательницей, грезящей об Антарктиде.

После двух дней в Пунта-Аренасе, в 10:40 утра 1 февраля, я наконец поднялась на борт самолета, летящего к Южному полюсу. Это был небольшой среднемагистральный лайнер вместимостью около ста человек. Места не были закреплены за пассажирами, а людей оказалось так мало, что я заняла сразу три места. Уже сам факт, что рейс отбывал вовремя, казался невероятной удачей. Вскоре лайнер «Antarctic Airways» взмыл в небо, взяв курс на Антарктиду. Из иллюминатора открывался невероятный вид на Южный океан, но я снова клевала носом.

Когда доктор M. протянул мне штамп, я была в полудреме. Думая, что это виза, я шлепнула его в паспорт – и лишь потом увидела, что это сувенирный штамп авиакомпании. Позже я ругалась на него за это, ведь такая отметка может сделать мой паспорт недействительным.

– Я просто передавал его и не думал, что вы поставите штамп в паспорт, – оправдывался он.

«Как же мы привыкли ко всем этим искусственным границам», – подумала тогда я.

Через три часа самолет с грохотом приземлился на гравийную дорогу, не вполне похожую на взлетно-посадочную полосу. Мы зааплодировали – все пассажиры, независимо от национальности, радовались благополучному прибытию. Аэропорт (если его можно так назвать) обслуживала чилийская авиакомпания DAP (Departmento de Aerovias del Sur), специализирующаяся на полярных рейсах.

При первом же взгляде на Антарктиду мне открылась горная гряда, пологая, как спина оленя. Летом снег стаял, и обнажившиеся скалы и галька окрашивали пейзаж в красивый темно-коричневый оттенок. Вечная мерзлота сверкала белыми узорами.

Меня переполняло абсолютное счастье – простое и ясное. Даже когда автобус – нас трясло в нем так, будто мы ехали по подвесному мосту, – вез нас из аэропорта к побережью, даже когда я переодевалась в оранжевый спасательный костюм на пронизывающем ветру на берегу залива Максвелла – одно осознание того, что я в Антарктиде, заставляло сердце трепетать от гордости.

На берегу нас ждала команда зимовщиков с «зодиаком», пришвартованным к льдине, похожей на тюленя. Лодку закрепили, чтобы ее не унесло ветром. Вот она, настоящая Антарктида – место, где лодки пришвартовывают к льдинам, а не к специальным причалам.

Я – человек-пингвин

Правила пользования надувной лодкой «зодиак» просты: надо подловить момент, когда волны не слишком сильные, быстро запрыгнуть на надувной борт и перевалиться внутрь. Мы рассаживаемся по бортам, крепко держась за прочный канат, но, если, испугавшись, вцепиться в него обеими руками, есть риск опрокинуться назад. Ни в коем случае нельзя наматывать веревку на запястье, пытаясь «обезопасить» себя.

– Если упадете за борт – вытащим, а если веревку завяжете – кости переломаете, – предупредил один из зимовщиков.

Я тут же схватилась за канат левой рукой. Сидевший за штурвалом спросил, нет ли у меня перчаток. Я привезла с собой из Кореи две пары, но куда-то их запихнула… Сейчас не найти. Когда я пропищала, что перчаток нет, он протянул мне свои: «Уже не новые, но…» Пока мы плыли, никто не разговаривал: все силы уходили на то, чтобы удержаться, такие сильные были волны. У причала станции нас, размахивая руками, приветствовали полярники. Поднявшись по трапу, мы провели дезинфекцию, смыв следы, оставшиеся после морского путешествия, и наконец прибыли на исследовательскую станцию «Седжон», которую я раньше видела лишь на фото, размещенном на сайте. В ближайший месяц она будет для меня домом.

– Что вас больше всего вдохновляет в Антарктиде? – спросил меня Вектор, еще когда мы были в Пунта-Аренасе.

– Синева льда. Этот невероятный оттенок спрессованных ледяных глыб.

Перед поездкой я беседовала с профессором Чхве Бёнгаком, специалистом по метеоритам. Он много раз бывал здесь начиная с 2006 года и говорил, что его больше всего впечатлил шельфовый ледник: лед, сползая в море, образует идеально ровные пласты. «Ты будто оказываешься в белом кубе без единого намека на цвет, и внутри тебя возникает абсолютная тишина», – вспоминал он. Возможно, это и есть самая чистая форма покоя, которую дает пребывание на Северном или Южном полюсе. Для меня чем-то подобным стала синева льда. В ответ на встречный вопрос Вектор заметил, что его больше всего вдохновляет уединение.

Зайдя в столовую под названием «Седжон» – единственное в далекой Антарктиде место, где можно почувствовать корейский вкус и корейский стиль, – я наполнила желудок жареным рисом с кимчи, а затем прослушала инструктаж. Летом на станции «Седжон» находились участники 37-й зимовочной экспедиции и летняя вспомогательная команда[7].

Главной темой инструктажа был Интернет. С января 2024 года на станции «Седжон» начали использовать Starlink – систему низкоорбитальных спутников для доступа к высокоскоростному Интернету. Его скорость была намного выше прежних 5 мбит/с, поэтому Вектор, мечтавший о полной изоляции, с тоскливым выражением лица участвовал в корпоративных Zoom-совещаниях в 9 вечера по местному времени. Все из-за беспощадных технологий Илона Маска, запустившего 1600 спутников.

Мне выделили комнату № 218 в исследовательском корпусе. Как правило, здесь живут по двое, но, поскольку нас было не много, я получила комнату