Избранное - Чезар Петреску

хвосту поезда, на деревянной скамье третьего класса, в густом махорочном дыму, в едком запахе сапог и пота путешествовал именно такой молодой человек, отправившийся «повторить всю историю сначала». Был он долговяз, длинноволос и ни на минуту не смыкал глаз.

Все увиденное вокруг, все переживаемое в эту решающую ночь казалось Иону Озуну чрезвычайно интересным. Было бы непростительно упустить хоть что-нибудь… За те семь часов, что ехал он со своим деревянным, обитым жестью сундучком и с узелком бедной одежды, он успел изучить всех своих попутчиков и для каждого выдумал мрачную жизненную повесть.

Внимательно прислушивался он к возбужденному спору двух торговцев, сидевших у входа, и жадно отмечал достойные запоминания подробности. Он не сводил глаз с одного из них, упорно уставившегося в свою засаленную шляпу-котелок, как будто именно оттуда вытаскивал он свои доводы, словно из цилиндра фокусника. Не терял Озун из виду и другого, который, с хитрой миной пощипывая рыжеватую бородку, внезапно перебивал собеседника сокрушительной репликой:

— Ну, а что, если Герш Гольденберг не сможет достать денег? Если у него все опишут и продадут с молотка?

— Герш имеет на своей стороне справедливость, — прочитал на дне шляпы торговец с бородой патриарха и с припухшими веками, лишенными ресниц.

— А какое банку дело — имеет Герш справедливость или не имеет! Банку нужны деньги, а не справедливость!.. Если Герш думает, что в наше время можно накормить детей справедливостью, так пусть он пойдет в суд, возьмет эту самую справедливость, принесет в пакете домой и даст ее поесть детям. Я хочу посмотреть, как он накормит девять голодных ртов справедливостью. Я всегда говорил, что Герш — большой дурак!..

Ион Озун молниеносно воссоздал фантастическое существование Герша, который имеет справедливость, но не имеет денег. Он вывел Герша из низенькой темной лавчонки с ламповыми фитилями и комьями синеватой соли на полках и отправил его в суд за справедливостью; потом он привел Герша домой, в темную душную комнату, где спала, уткнувшись в красные подушки, куча отпрысков разного пола и возраста, требующих еды, а не справедливости.

Ион усадил Герша на хромую замызганную табуретку, где тот застыл в каменной неподвижности, сгорбившись под грузом страшной ноши и склонив голову на руки при меркнущем свете керосиновой лампы.

— Герш, я тебе оставила супу и жирной селедочки, — говорит ему жена, придвигая тарелку и отрезая ломоть халы, — Хая Иделович привезла свежие дунайские селедки, такие хорошие селедки, так что даже была ой какая драка за то, кому достанется самая большая! И Хая накричала на меня перед людьми, чтоб мы завтра же уплатили долг. Она говорит, что такая большая бочка хороших селедок обойдется в целое состояние, а ей никто не дает товара в кредит.

Герш отодвигает тарелку. Он ничего не слышит. Ничего не видит. В горле у него застрял комок. Хая требует долга. Банк тоже требует долга. А дети — дети требуют еды.

— Герш, что с тобой сегодня, почему ты ничего не ешь, Герш?

От Герша Гольденберга и двух торговцев Ион Озун перевел свой острый, рысий взгляд на солдата, который спал с открытым ртом, привалившись затылком к стене, так что видно было, как при каждом всхрапывании под слишком широким воротником прыгает вниз и вверх кадык, словно живое существо, силящееся вырваться наружу. Затем его глаза остановились на женщине, кормившей грудью ребенка с противными красными, будто из резинки, деснами; на жандарме, зажавшем между коленями свой карабин и каждые пять минут сплевывавшем сквозь зубы; на крестьянах, которые, как возчики на привале, развязав сумы, угощались черным хлебом, брынзой и луком, раскрошенным ударом кулака; он посмотрел на городскую мещанку, принаряженную, нарумяненную, как пасхальное яичко, в шляпке ядовитого зеленого цвета, словно ярь на медном котелке; на одноногого инвалида, который отстегнул свою деревянную ногу и положил ее поближе под руку для острастки двух хихикающих мальцов, чьи губы и пальцы почернели от кожуры грецких орехов, украдкой сбитых в соседских садах; на женщину из Буковины с пышной грудью под узкой безрукавкой; на весь этот люд, теснящийся в нестерпимой духоте вагона; потирая бока, занемевшие на жестких досках, зевая и почесываясь, куря и поплевывая, они рассказывали случайным, едва знакомым попутчикам о своих горестях и несчастьях.

Он разгадывал судьбы всех этих людей, подправляя и придавая им завершенность, ибо намеревался превратить каждого из увиденных типов в персонаж романа, героя повести или жертву душераздирающей драмы.

Он ощущал пьянящую гордость при мысли, что отправился завоевывать столицу, как неизвестный бедняк, в темном углу вагона, смешавшись с жалкой толпой, которой суждено навек остаться безымянной. Позже в своих воспоминаниях он расскажет об этом весьма трогательном эпизоде.

Он нарочно не посягнул на четыре банкнота по тысяче лей, в неприкосновенности лежавших сейчас у него в кармане. Он мог бы купить себе билет второго класса, но решил, что так будет лучше: надо с самого начала испытать все невзгоды, закалить себя с юности, преодолеть как можно больше препятствий, и тогда победа будет полной, принадлежащей целиком ему одному.

«В возрасте двадцати двух лет однажды ночью в начале сентября 1925 года он приехал в Бухарест в вагоне третьего класса. Все его имущество состояло из сундучка с бельем и несколькими рукописями, лежавшими на дне сундучка», — так начнут его будущие биографы.

Он внутренне улыбнулся своей уверенности, отметив, что уже теперь начал подделывать действительность, прилаживая ее по себе, «к лицу», словно кокетливая женщина перед зеркальцем.

На самом деле он вовсе не столь опрометчиво пустился на поиски приключений. В течение шести месяцев, расчетливо экономя до последнего гроша свое жалованье судейского писаря, он обдуманно приготовил себе скромное боевое снаряжение: смену одежды, которой должно было хватить на год, и несколько пар нового белья, чтобы не появляться на поле сражения нищим голодранцем. Три адреса, записанные на первой странице блокнота в клеенчатой обложке, должны были облегчить трудности первых шагов. В письме к Теофилу Стериу бывший гимназический учитель румынского языка и литературы представлял Иона как большую надежду отечественной словесности. Два другие адреса помогут ввести его в тайны столичной жизни сразу же после прибытия: Мирел