Избранное - Чезар Петреску

Альказ, журналист с большими связями, во время войны жил у Озунов; бывший товарищ по гимназии Бикэ Томеску, красивый малый, уехавший в Бухарест три года назад, испытывал там свои силы в ремесле актера и наслаждался опаляющим светом рампы.

Располагая такими резервами и запасшись четырьмя тысячами лей, Ион Озун был уверен, что штурм столицы совершится без неприятных неожиданностей. Бикэ Томеску встретит его на перроне, как это было заранее условлено в письмах и телеграмме. Они засидятся поздно за полночь, предаваясь воспоминаниям, и выработают методический план наступления. На следующий же день Ион снимет небольшую комнату: в ней будет кровать, письменный стол, стул и полка для книг. Он мечтал о мансарде, возвышающейся над крышами, чтобы постоянно видеть всю сутолоку города у своих ног, — подбадривающее зрелище! Он немедленно засядет за работу. Теофил Стериу откроет ему двери кое-каких литературных журналов, а Мирел Альказ проложит для него путь в редакции газет. Через несколько месяцев люди смогут узнать и оценить все то, что кипит и волнуется в его душе, — отважное и свежее, мощное и благородное.

Ион Озун закурил и провел рукой по шевелюре жестом, который казался ему романтическим и весьма подходящим к данной минуте.

Ребенок с резиновыми деснами на руках у женщины, сидящей напротив, немедленно зашелся ревом до синевы, словно заподозрил в безобидном движении длинноволосого юноши самые угрожающие намерения.

Женщина распеленала младенца и обнаружила, что, ко всему прочему, у него явно испортился желудок.

Но даже столь малоприятное зрелище не смогло поколебать безмятежного настроения Иона Озуна, который немедленно присоединил эту дурно пахнущую подробность к тем воспоминаниям, которые он через много лет с блеском, воодушевлением и с живописными прикрасами расскажет какой-нибудь своей восторженной поклоннице, развалившись в вагоне-люкс… Он уже видел, как, закинув ногу на ногу, он небрежно стряхивает пепел с сигары с золотым ободком и рассеянно смотрит в окно на перрон станции, где газетчики размахивают иллюстрированным журналом с его фотографией, занимающей всю обложку. Он был настолько уверен, что эта воображаемая сцена обязательно произойдет через шесть, восемь или десять лет, что хотел бы стремительно раскрутить колесо времени, словно в сказке о ребенке, который в один день размотал клубок своей судьбы, подаренный волшебницей.

С озабоченностью человека, не привыкшего носить при себе такую баснословную сумму денег, как четыре тысячи лей, он снова ощупал карман. Бумажник был на месте… Он заранее предвкушал мгновение, когда, знаменитый и скучающий, он повторит все той же экзальтированной поклоннице остроумное замечание, беззастенчиво украденное им у героя одного из романов:

«— Это было время, сударыня, когда я ощупывал в этом месте одежду лишь потому, что портные обычно помещают здесь внутренний карман. Но теперь я обнаружил, что природа расположила здесь еще и печень.

— У вас больная печень? — встревоженно спрашивает поклонница.

— Жизнь мстит за себя, сударыня! За все излишества и безумства приходится расплачиваться. Настает час подведения счетов.

— Но вы, надеюсь, лечитесь?

— Ну да, — отвечает он с изящным скепсисом. — Два лета провел в Карлсбаде… Но меня угнетает эта безвкусная диета: картофельное пюре, овощи без соли, компот без сахара, подсушенный хлеб. Фу! Ну как тут не писать пессимистических книг! В этом году я отправляюсь в Виши. Еду, только чтобы угодить докторам…

— Как жаль, что вы не принимаете всерьез предписаний врачей. Ведь ваша жизнь драгоценна для всех нас.

— Драгоценна? Полноте! — произносит он с гримасой скептического и смиренного самоотречения и презрения к суетности, хотя он лучше всех прочих знает, как драгоценна для него жизнь…»

Женщина, сидевшая напротив, чуждая всему этому эпизоду из будущего, в котором она в преображенном виде должна была неведомо для себя играть роль, с наивной простотой повесила на окно мокрую пеленку. Она тоже вздохнула, угнетенная гораздо более реальными житейскими невзгодами, и уняла ревущего младенца, сунув ему большую, налитую молоком грудь.

На ходу поезда Ион Озун прочел мелькнувшее название станции: Китила. Он лихорадочно оглядел свои пожитки, придвинул их поближе и высунулся в окно, захваченный зрелищем волшебных манящих огней, ослепительно, празднично заснявших на горизонте, словно яркие светильники, что притягивают к себе из мрака ночи бабочек и букашек. Красные, желтые, зеленые сигналы усеяли темную землю, как неведомые созвездия, спустившиеся на железнодорожные стрелки с погасшего неба. Где-то вдали, на аэродроме либо на военном полигоне, вспыхнул прожектор, разрезал поднебесье голубоватым лезвием, застыл и разом угас — и небо стало еще таинственнее и загадочнее.

Вдруг поезд внезапно остановился, пробуксовав и заскрежетав тормозами. Изо всех окон высунулись головы, вглядывающиеся в темноту; послышались возгласы тревоги и недоумения. Замелькали на путях красные фонари, раскачиваясь в невидимых руках. Паровоз протяжно загудел, и ему ответило странное эхо, будто вскрик другого, далекого поезда.

Чей-то голос хрипло проговорил во мраке:

— Женщину задавили…

Другой голос крикнул, задыхаясь:

— Доктора! Узнайте, нет ли в поезде доктора!

Михайл Поп-Спэтарул, сжав губы, вышел из вагона. Вслед за ним с высоких ступенек с ловкостью акробатов спрыгнула целая толпа пассажиров, жадных до жестоких зрелищ, забывших, с каким нетерпением они только что жаловались на бесконечно долгую езду. Теперь все они торопливо бежали вдоль рельсов, оступаясь на скользких от мазута шпалах, толкаясь, окликая друг друга, спеша попасть в первые ряды. Но на месте происшествия уже чернел кружок зрителей, словно они давно затаились в этих полях, лишь казавшихся безлюдными, и выжидали сигнала, чтобы примчаться.

Запоздавшие поднимались на цыпочки, наваливались на плечи стоящих впереди, заглядывали через головы.

— Она сама бросилась! Машинист говорит, что видел, как она сама кинулась под колеса! — сказал какой-то рабочий, шедший сзади с фонарем.

— Вот уже пятая за эту осень! Надо здесь охрану поставить. Сюда приходят все сумасшедшие, чтобы покончить с собой.

— Пропустите, дайте дорогу!.. Пришел доктор! Пожалуйста, сюда, господин профессор… Не слышите, что ли, дайте же пройти доктору! Ну и народ, что за люди!.. Прошу вас сюда, господин профессор!

Михайл Поп-Спэтарул прошел