Избранное - Чезар Петреску

при каком-то происшествии зеркало разбили. Отсутствующая нижняя половина его была заменена листом выцветшей зеленой бумаги, которую предшествующие жильцы превратили в блокнот для памятных записей и расчетов.

Сделанная красным карандашом надпись крупными буквами главенствовала над остальным текстом: «Суббота, в 5 часов, Гизела». Далее, тем же почерком запись менее важная, судя по уменьшившимся размерам букв: «15 янв. — платить портному». Ниже следовал список белья, отданного в стирку, затем некий загадочный подсчет и, наконец, заметка телеграфной краткости: «Вексель Гогу».

Вначале Ион Озун по своей старой привычке мгновенно воссоздал — как это делал Кювье по нескольким ископаемым костям — весь образ жизни своего незнакомого предшественника, прозябавшего в этом логове жирных тараканов. В его воображении сложился маленький роман, который он даже думал было написать.

Теперь он был бы рад видеть вместо всех этих надписей на цветной бумаге просто цельное стекло. Его больше не волновали события, пережитые другими, но целиком поглотили собственные злоключения. Их было предостаточно, и они становились угрожающими.

Ион вывернул на стол содержимое карманов, выложил из бумажника оставшиеся банкноты и составил точный итог. Для этого ему отнюдь не понадобился опытный бухгалтер, специалист по составлению балансов из цифр, заканчивающихся восемью-девятью нулями. Подсчет был недолог, и сумма оказалась катастрофической: триста семьдесят семь лей, в том числе разорванная двадцатка, склеенная из двух половинок разных выпусков. С прибавкою двухсот лей, которые Бикэ Томеску занял у него в первый же день встречи; эти деньги означали неделю — максимум десять дней, жесткого прожиточного минимума: пара сосисок с хреном, мясной салат, стакан пива и редиска с хлебом, причем как можно больше хлеба!

А что будет потом?..

Ион Озун вытер холодный пот с висков, не прикрытых более длинными прядями.

Грандиозные проекты и дерзновенные порывы внезапно исчезли вместе с кудрявой гривой.

Можно было бы сказать, что, наподобие некоего Самсона, — не столь эпического масштаба, а по меркам наших прозаических времен, — вместе с волосами, отрезанными ножницами парикмахера, ничуть, впрочем, не схожего с библейской Далилой, Ион утратил все мужество, вдохновлявшее его на схватку с враждебной столицей. Он мечтал о том, как будет сокрушать на своем пути огромные глыбы препятствий, обдирая кулаки и вышибая ударами искры. А теперь ему казалось, что он вязнет в чем-то клейком, засасывается жирной тиной, куда все глубже и глубже уходит нога, как в коварной топи, которую с ужасом обходит путник, словно зловещее кладбище.

На следующий день после приезда Ион разыскал своего друга. Тот еще сладко спал.

Бикэ Томеску извинился, что не сдержал обещания и не пришел на вокзал. Но неожиданный ангажемент — первая роль с дюжиной реплик — задержал его в театре на весь вечер. А потом надо же было спрыснуть дебют. Бикэ явился домой лишь утром. Он был еще явно с похмелья, во рту у него жгло.

Однако он не забыл про Иона! Он снял для него комнату! Он повел приятеля по всем главным улицам и бульварам, чтобы тот смог запомнить несколько ориентиров в незнакомом городе. Затем он с неотразимой грацией вытянул у Иона двести лей всего на один день. С тех пор прошло уже двадцать дней. И с тех пор Ион стучится в закрытые двери…

Не так, совсем не так представлял он себе завоевание столицы. Он хотел, чтобы его подвергли испытанию, оценили его возможности и силы. Но никто не собирался испытывать его, никто не нуждался в его силах.

Он бросился, как был, одетый, на постель и лег на спину, заложив руки под голову.

Сколько ни старался он сосредоточиться на какой-нибудь цельной, ясной идее, мысли его разбегались, рассеивались. Все существо его болезненно сосредоточилось в слухе. Ухо с беспощадной остротой и навязчивым преувеличением схватывало малейшие подробности жизни в соседних комнатах.

Шипение примуса стихло. Соня Виишоряну вышла из комнаты в домашних туфлях на мягкой подошве. Ион знал, что она идет к крану в конце коридора, чтобы принести себе воды. Послышалось журчанье. Потом стукнула дверь, прихлопнутая ногой. На одном фланге все стихло. Теперь стало слышно, как в самой дальней комнате глухо тарахтит швейная машинка: портниха продолжала работать и ночью. Затем с перерывами и паузами из третьей комнаты стало доноситься бормотанье студента — заики с низким лбом, зубрившего вслух перед экзаменами. В комнате у лестницы зацарапался фокстерьер, запертый его хозяином, чиновником министерства финансов.

Все это были ночные шумы.

Днем прибавлялись трели флейты, хлопанье выколачиваемых половиков, патефон Сони, стук почтальона, звяканье кувшинов и кружек, звонки посыльных, разыскивающих неразборчиво нацарапанный адрес. Никогда Ион Озун не мог бы поверить, что на таком тесном пространстве может скопиться столь шумное, столь разноликое и грустное человеческое общество.

— Захозу, цтоб позмотреть звою берлогу, — говаривал хозяин дома, почтенный Панайоти Кацафанис, инспектируя комнаты не менее раза в неделю, дабы удостовериться, что никто не поломал кровати, не покалечил стулья и не присвоил что-либо из обстановки.

Поистине, более подходящего названия нельзя было подобрать! Настоящая берлога. Под стать ей были и жильцы, которые, как казалось Иону, по утрам вылезали из своих логовищ, словно барсуки, прижимаясь к стенкам, прокрадывались наружу, разбредались по своим таинственным делам и уже затемно тайком пробирались обратно на ночлег, с тем чтобы на следующий день начать все сначала.

Слухом, привыкшим различать каждый шорох, Ион уловил шаги, выделившиеся из глухого шума города; кто-то поднимался по ступенькам, постоял на площадке третьего этажа, отправился выше и теперь ощупью брел по коридору.

Ион научился безошибочно узнавать походку всех одиннадцати сожителей по берлоге. Это были шаги Бикэ Томеску, остановившегося у двери с замком-шифром.

Пауза.

Затем — разочарованное прищелкивание языком.

При всей осторожности, с которой Ион обращался с остатками своих финансов, он смело держал бы пари на все триста семьдесят семь лей, что приятель, пошарив в кармане, не нашел необходимой ему коробочки спичек.

Отрывистый стук в его дверь подтвердил, что Ион Озун выиграл бы такое пари.