Избранное - Чезар Петреску

— Он пригласил меня позавтракать с ним завтра. Говорит, что иначе у него нет времени поговорить не спеша.

— Так что ж ты молчишь, дружище? — неумеренно возрадовался Бикэ. — Если он пригласил тебя закусить, положение меняется. Считай, что дело уже сделано! Я тебе гарантирую!

Ион Озун не придавал слишком большого значения гарантиям приятеля. Глубоко вздохнув, он вытащил из кармана голубоватую пачку табака и принялся скручивать цигарку, ибо из соображений экономии отказался от покупки готовых сигарет.

— Ты стал курить табак, как дворник, — презрительно удивился Бикэ Томеску. — К черту твое курево, возьми сигаретку. «Особые»!.. Я курю только «Особые». Я тебя научу: покупай только в специальном табачном ларьке на Каля-Викторией напротив дворца. Исключительный товар: свежий, огромный сбыт, реклама для заграницы… Учись у Бикэ тайнам Бухареста и искусству «крутиться-выкручиваться»!

Он протянул Иону полный портсигар. Закурил и оставил себе коробку спичек.

— Ну, а теперь — бай-бай! — сказал он. — А завтра займи деньжат у Альказа. Ты меня слушай, я старый воробей. После завтрака, когда вы с ним обо всем договоритесь, прижми его и вытяни тысячу лей. Не откладывай этого дела. Он не сможет тебе отказать.

Уходя, Бикэ узрел высыпанное на стол богатство Иона: триста семьдесят семь лей, считая двадцатку, склеенную из разных половинок. Он искренне восторженно удивился:

— Так у тебя есть деньги, дорогой? Чего же ты плачешься?.. Одолжи-ка ты мне сотняжку до получки в театре. Всего, значит, за мной будет триста… Не беспокойся! Я веду точный счет, кому и сколько должен!

С ловкостью фокусника он подцепил за уголок кредитку в сто лей, встряхнул ее и упрятал в карман, не дожидаясь согласия владельца.

Затем он поднес палец к губам:

— Пока! Доброй ночи! Так не забудь завтра занять тысчонку. Помни, что надо платить за комнату. У тебя еще и останется. Тогда пойдешь со мной, и на эти деньги мы купим тебе шикарный галстук. Крутись-выкручивайся!

Он повернулся на каблуках, закрыл за собой дверь и скрылся в одной из нор берлоги папаши Панайоти.

III

УЛИЦА

Еще один. И еще. Просто невероятно, сколько людей проходит, прибывает, возвращается и снова уходит.

Подчас черные тротуары походят на черных гусениц с тысячью суставчатых ножек. Откуда все они берутся, куда их гонит?

Трудно представить себе, что в каждом трепещет свое, особое страданье, свои страсти, свое честолюбие и, быть может, искра священного огня.

Трудно представить, что из тысячи тысяч с одинаковыми лицами, глазами, волосами, быть может, одному-единственному суждено пережить всех. Трудно представить себе, что вон тот господин, робкий, затертый в толпе, именно он, — когда все умрут и исчезнут без следа, — он один будет жить через века в книгах, на холсте, в музее.

Сегодня он — лишь безликий номер. Самый незначительный, застенчивый прохожий. Улица равнодушно поглощает и выплевывает его, как никчемнейшего безымянного путника.

Под бледными лучами октябрьского солнца вся столица высыпала на улицы и бульвары порадоваться последнему празднику осени перед наступлением затяжных унылых дождей.

Изящной кошачьей походкой проходили женщины в модных туалетах по сезону. На ходу они окидывали друг друга притворно равнодушными взглядами, обследуя модели фетровых шляпок, пушистые меха, незначительные детали, вся важность которых была известна лишь им да господу богу. Юбки укоротились еще на палец, а шляпки уменьшились в окружности на целых три пальца, превратившись в миниатюрные корзиночки, надвинутые на лоб, на нос, на брови либо на ухо.

Ион Озун заметил странное явление: дамы, только что прогуливавшиеся легкими шагами, с веселой улыбкой и детской беззаботностью во взгляде, едва увидев идущую навстречу женщину в еще более очаровательном наряде или в еще более лихой шляпке-корзиночке, поджимали губы, прерывали начатую фразу и проходили мимо соперницы враждебно, с суровым, напряженно нахмуренным лицом. Таким образом, оказывалось, что женщины наряжаются вовсе не для того, чтобы завоевывать восхищение мужчин и возбуждать их врожденные инстинкты, как это утверждают биологические законы и наивно полагают тщеславные представители сильного пола. Это — война, ведущаяся исключительно среди женщин, и война отнюдь не шуточная.

Постепенно, обласканный солнечными лучами, Ион Озун пришел к убеждению, что жизнь сама по себе достаточно приятна, а Бухарест подчас бывает восхитительным.

Пройдя бульваром Академии, он вышел на Каля-Викторией и был поглощен двумя людскими потоками, для которых тротуар оказался слишком узок. Он с удовольствием зашел бы в ресторан Капша, около которого уже много раз крутился, но, не будучи ни с кем знаком, не нашел в себе мужества войти, постучать по столику и заказать обязательную чашку кофе. Поэтому он зашагал дальше, стиснутый маршевой колонной незнакомых людей, сразу утратив ощущение радости, порожденное ласковым солнцем. Он чувствовал себя бесконечно отчужденным, безымянным в этом чужом мире, где на каждом шагу сталкивался с прохожим, которого никогда раньше не видел и никогда больше не увидит, — тысячи и тысячи ликов одного и того же незнакомца.

В родном городке он знал всех, и все его знали. Пусть он был незначителен, плохо одет, но с ним здоровался извозчик, его приветствовал с порога лавки бакалейщик; бывшие учителя переходили улицу, чтобы расспросить, когда он уезжает: они тоже беспокоились, чтоб он не заплесневел в этом дрянном городишке. А в кафе с шахматными столиками и нардами он становился уже незаурядной личностью, ибо проявил редкие тактические и стратегические способности в обеих играх. Кроме того, он уже пережил там три романтические истории. Здесь же суетная толпа поглотила его, превратив в безликую частицу великого безымянного целого. Одиночество и собственная ничтожность казались ему здесь