Избранное - Чезар Петреску

Он устроился и прожил шесть месяцев.

Однако тетка Иона была рада жильцу, поскольку ей, старой, больной и бедной вдове, офицер принес достаток — продовольственные карточки, сахар и денщика. Альказ был на приятельской ноге со всеми на свете. Иону казалось, что он пускает в ход немалую долю бахвальства, спеша услужить кому угодно, скорее всего из тщеславия, желая показать, как его ценят власть имущие.

Позже оказалось, что Альказ стал весьма влиятельным журналистом, хотя статьи за его подписью появлялись редко: как правило, они были посвящены закулисной политике, интригам или таинственным комбинациям, излагали заявления бывших или будущих министров. И вот теперь он, Ион, дошел до того, что добивается благоволения подобного пустозвона, которого считает бесталанным подхалимом, гнущим спину перед каждым «калифом на час». Это показалось Озуну первым симптомом собственной капитуляции.

Скверный, грустный признак!

Иону пришла мысль, что в этот самый момент он уподобляется своему бывшему однокашнику Бикэ Томеску, с его отвратительной беспринципностью: ведь он собирается клянчить помощи у человека, которого считает недостойным уважения! Что же помешает ему завтра, когда падение будет окончательным, выклянчивать тысячу лей, как ему советовал приятель; он не думал, что дойдет до подобного унижения, даже если придется таскаться по улицам, оборванному и изможденному, после изгнания из берлоги Панайоти.

Это открытие опечалило Иона Озуна. Он почувствовал, что со всех сторон его подстерегает множество неведомых и невидимых опасностей, вроде ползучих липких тварей по образу и подобию тараканов берлоги Панайоти, о которых он и не подозревал в тот час, когда садился в поезд. Сколько людей, сидящих сейчас в этом зале за столиками с белоснежными скатертями, массивными серебряными столовыми приборами и дорогими кушаньями, — сколькие из них заплатили за каждый глоток, за каждую лакейскую услугу подобными капитуляциями?

Других побед домогался он — и другой ценой…

Он поднял голову, чтобы окинуть присутствующих презрительным взглядом с высоты юношеской добродетели и превосходства бедности, которой не за что краснеть… Но в этот момент он встретился глазами с Мирелом Альказом, подающим ему знаки с противоположного конца зала. И, словно под гипнотизирующим взглядом дрессировщика, в Озуне сникла вся решимость.

Мирел Альказ приостановился, чтобы сбросить на руки слуге шляпу и пальто. Пробираясь между столиками, он одарил знакомых целым набором улыбок с тонкой и рассчитанной градацией оттенков: сердечная, безразличная, дружеская, неопределенная, холодная, фамильярная, покровительственная или рассеянная.

Все это — за несколько пируэтов, длившихся одно мгновение. В следующее мгновение он успел обменяться многозначительными знаками с парой, сидевшей за столиком в дальнем углу: это были гладко выбритый господин в американских очках с большими дужками и рыжеволосая дама с пышным бюстом. В третье мгновение он был уже рядом с Озуном и потряс его руку с преувеличенной и покровительственной сердечностью.

— Ты извинишь? Меня задержали в министерстве иностранных дел… Я как раз улаживал дело со своей поездкой в Женеву, а тут явился Жан, заговорил нас, и я никак не мог выбраться. Ужасный надоеда! А в общем-то чудесный малый этот Жан…

Таким образом Ион Озун узнал, что существуют на свете и другие Ионы, без сомненья, персоны поважнее его самого, однако он не осмелился спросить, кто же такой этот Жан, который заговорил всех в министерстве иностранных дел до половины второго пополудни.

Едва успел Мирел Альказ сесть на стул и развернуть салфетку, как на столе появилось новое меню и словно сами по себе, без заказа, возникли всевозможные бутылки, маслины, вздетые на зубочистки, и целая корзина пухлых поджаристых булочек. Альказ наблюдал за их появлением с очевидным удовлетворением человека, чьи вкусы знают и уважают. Он был свежевыбрит — на лице еще остались следы пудры, — в волосах, откинутых со лба, блестело несколько серебряных прядей, которые, однако, казались более кокетством, притворством, нежели метой возраста, признаком наступающего заката. Альказа, разумеется, они ничуть не беспокоили. В его улыбчатых и ясных зеленых глазах светилось лишь восхищение самим собой и столь же искреннее упоение всем, что он видел вокруг себя, всем, что случилось вчера, случится сегодня и произойдет завтра. Кельнер, казалось, был счастлив тем, что обслуживает подобного клиента, а клиент — тем, что его обслуживает подобный кельнер.

— Ты еще ничего не выбрал? — с неодобрением спросил Альказ, увидев, что Ион принимается читать меню с верхней строки. — В таком случае позволь мне заказать для обоих. Я знаю все лучшие блюда здешней кухни. Вот, например: отварная стерлядка. Ты предпочитаешь с майонезом? Ага, я вижу, есть и грибы со сметаной. Ну, а под конец пусть Янку приготовит нам по всем правилам искусства парочку бекасов. В меню их нет, но мне вчера обещали оставить. Согласен?

Ион Озун дал свое согласие, проявив тем самым прискорбное отсутствие личных вкусов. Альказ заметил, что его друг беспокойно переставляет свой посох с утиной головой, не находя ему места. Он подал знак гарсону:

— Возьми трость у господина!

Гарсон повиновался. Ион с искренним сожалением посмотрел вслед семейному жезлу, усомнившись, получит ли он когда-либо свою собственность обратно.

До сих пор руки у него были заняты: он поглаживал клюв перепончатолапой птицы точно так, как в течение тридцати лет ладонь покойного дяди полировала эту пожелтевшую слоновую кость. Лишившись сего успокоительного занятия, пальцы Иона теперь не находили себе места. Он стал катать крохотные шарики из хлеба, складывая их в непрочные пирамиды, которым не суждена была долговечность египетских.

— Мне очень жаль, что я заставил тебя ждать, — говорил тем временем Мирел Альказ, поливая рыбу майонезом. — Я принципиально прихожу на встречи первым и ухожу последним. Это единственный способ не дать приятелям возможности наговорить про тебя гадостей: закадычные друзья умеют это делать в совершенстве. Я как раз вчера говорил об этом с Мину. — Он запнулся, охваченный сомнением: — Ты знаком с Мину?

— Нет, — признался Ион Озун, воззрившись на соусник с майонезом на другом конце стола, словно на недосягаемую звезду.

Мирел понял его взгляд и пододвинул соусник. Затем он пустился в разъяснения: