Избранное - Чезар Петреску

— Какие уколы? — не понял Ион.

— Очень просто! Шприцем! Морфий! Видел ты, какие у него глаза? Присмотрись к его взгляду. Какая еще страсть может им владеть в таком возрасте?..

В гардеробной Ион Озун с радостью вновь вступил во владение своим посохом с утиным клювом. Мирел Альказ отправился в сторону Сэриндара[24], неся свежую сенсационную весть ротационным машинам.

Князь Антон Мушат взял под руку долговязого нескладного юношу, проникшись внезапной симпатией к предполагаемому историку боярства, а может быть, просто охваченный страхом перед одиночеством.

— За углом меня ждет автомобиль моего кузена Барбу. Время от времени он предоставляет мне машину для прогулок, хотя мы с ним не в очень-то теплых отношениях. Если тебе нечего делать, заедем ко мне домой. Будешь знать, где я живу. Выкурим сигару, выпьем кофе, рюмочку ликера. А потом поедем и порадуемся последним лучам солнца на шоссе Киселева…

Автомобиль был огромен, как витрина. Шофер в голубой ливрее с металлическими пуговицами поклонился торжественно, словно дипломат, открывая перед ними дверцу.

— У Барбу тоже есть очень интересные документы, исключительно интересные, — сказал князь Антон. — Но, мне кажется, он не придает им значения. Барбу — новый человек, в духе нашего времени!.. Если б я не знал, какого он происхождения, я бы сказал, что это — парвеню, выскочка… Занимается политикой… Разумеется, демократической! Директор банка. Владелец нефтеносных земель в Дымбовице[25], вице-президент административного совета румыно-американского филиала по освоению и эксплуатации нефтяных источников нашей дорогой родины. Нашел способ обогащаться, в то время, когда мы, прочие, беднеем… Нечего и удивляться, что мы не слишком сердечно относимся друг к другу.

Ион Озун был весьма озабочен тем, чтобы как можно непринужденнее развалиться в машине ценой в полтора миллиона, с шофером, у которого на пуговицах выгравирован княжеский герб.

Жилище Антона Мушата не удивило его: он был предупрежден, что окажется в доме разорившегося человека. Квартира состояла из гостиной и двух комнатушек. Старинная мебель, беспорядочно нагроможденная, обветшавшая, покрытая пылью, ржавчиной, плесенью…

Старый слуга, сверстник своего господина, подал кофе. Князь Антон открыл несгораемый шкаф и вынул оттуда бутылку бенедиктина, — вероятно, единственную ценность, запертую в этом блиндированном хранилище.

— Я на минуточку отлучусь… Полистай эти альбомы, — предложил князь, после того как было покончено с кофе, ликером и сигаретами.

Оставшись один, Ион Озун прошелся по комнате, заложив руки за спину и разглядывая фотографии и картины, развешанные по стенам. Он остановился около снимка, запечатлевшего группу людей на скачках, судя по костюмам — 1912 года. Длинные платья, крошечные шляпки, сидящие на огромных прическах. В центре группы — князь Антон Мушат в визитке и цилиндре, с биноклем на ремешке. Никогда еще жизнь, отошедшая в прошлое всего двенадцать — тринадцать лет назад, не казалась Иону такой древней, словно из другого века и с другой планеты. Фотография выглядела карикатурой на минувшие времена.

— Вот чего никогда уж не увидишь в нашу грубую, безвкусную эпоху, — воскликнул князь Антон, входя и, в свою очередь, разглядывая эту реликвию столь недавнего прошлого. — Фотография была сделана в тысяча девятьсот двенадцатом году, когда мой чистокровный жеребец Енупер взял «Гран-при». Можно подумать, что с тех пор прошло полвека. Слишком быстро мчимся вперед… Как «роллс-ройс» моего Барбу: cent trente à l’heure[26].

Его оживившиеся глаза сверкали, словно искры из-под пепла. Ион Озун вспомнил о лаконичном сообщении Мирела: шприц, морфий! Ну конечно, князь уходил в соседнюю комнату только для этого. Шприц и ампула дарят ему целый час настоящей жизни.

— Теперь мы можем идти! Ты знаешь, где я живу… Меня всегда можно застать дома утром. Я уже двадцать лет не видел столицы раньше часа пополудни. Даже не представляю себе, как выглядят улицы в эти нелепые часы. Allons![27]

Таким образом, Ион Озун проехался по всей Каля-Викторией до шоссе в великолепном лимузине, подобно сотням тех незнакомцев, которым завидовал еще сегодня поутру. Он тоже отвечал на приветствия, адресованные князю Антону, и, откинувшись на мягкие подушки, грезил, что и он принадлежит к числу счастливчиков, достойных зависти.

На шоссе автомобили и экипажи шли непрерывным потоком. Все, обгоняя друг друга, спешили насладиться последними прекрасными осенними деньками.

Небо было бесцветным. Воздух мягким. Легкий ветерок колыхал последние необлетевшие листья, освежающе ласково скользил по лицу.

Женщины смотрели на бледный закат с отсутствующими, меланхолическими улыбками. Со всех лиц стерлась печать грубости, спешки. Наступали торжественные, грустные сумерки.

Проехал старинный экипаж, слишком большой и высокий, с ливрейным лакеем. В нем сидела старая дама, одетая по старинной моде.

Князь Антон Мушат отвесил низкий поклон.

— Это княгиня Агата, — сказал он. — Агата Богдэништяну. — И, помолчав, продолжал: — Ты заметил, как чужда она всему этому новому миру. Быть может, она никого и не видит. Она прогуливается по шоссе, каким оно было сорок лет назад, среди призраков тех, кто жил сорок лет назад. Родственники уверяют, что она стала слаба рассудком. Я же, напротив, считаю, что она в более здравом уме, чем мы все, ибо она сумела остановить время и жить только в том прошлом, когда ей было хорошо. Эх, юноша! Какие бы документы ты ни раскопал, этого тебе никогда не понять до конца!.. Чтобы разобраться в этом, надо проникнуться очарованием того прежнего Бухареста, который скрылся теперь за внешним лоском современного европеизма, — Бухареста, более близкого к Востоку, нежели к Западу. Бухареста с гравюр Раффе[28] и Букэ[29], с колодцами на холме Филарета, где новый мироед Дину Пэтурикэ, герой романа Николае Филимона[30], покупал для постельничего Андронаке Тузлука, старого мироеда, питьевую «боярскую» воду на один талер в день, а в счет ставил на два талера больше… Для того, чтобы понять теперешних людей и теперешнюю жизнь, надо вернуться во времена господарей Караджи и Александра Константина Моруза — именно там найдешь ты корни нынешнего положения вещей, нравы и традиции, все дурное и все хорошее, все, что даровала нам жизнь и что нас погубило.