Избранное - Чезар Петреску

Наше западничество — только оболочка; Подул-Могошоаей переименовали в Каля-Викторией… Ну и что из этого? Сравни-ка то, что было, с тем, что есть. Тогда молодой писец пел серенады госпоже Дудуке[31]. Госпожа Дудука существует и сейчас, только серенада звучит по-иному, и ее не исполняет под окном цыганский оркестр. Существуют и барышни Аргира, Розалина и Калмука[32], только теперь они зовутся Долли, Рене, Мери или Нина. И все эти изысканные кушанья: мясо, жаренное на вертеле, всевозможные рагу, фаршированные изюмом карпы, бутыли с хиосской анисовой, с мускатным из Дрэгэшани… А цыганские оркестры, которые на заре услаждают наших снобов и кутил на рынках или в Бэнясе?[33] Разве нынешнюю молодежь, уставшую от джаза, банджо и гавайских гитар, эти оркестры притягивают не потому, что в звоне цимбал слышится гром старинных барабанов и медных тарелок, собиравших всех зевак с окраин в те далекие дни, когда облекали званием нового боярина и бирюч выкликал у ворот господарского дворца имя и звание боярина?.. Джон, останови на минуту!

Автомобиль затормозил перед виллой Минович, присоединившись к другим машинам, выстроившимся двумя рядами, — все новенькие и блестящие, огромные и дорогие, словно выставка моделей или соревнование в тщеславии. Другие машины шли к Бэнясе или возвращались оттуда. Хрустальные колокольчики на башенке виллы прозрачно звенели в гулком осеннем воздухе.

Князь Мушат, в глазах которого блистали искры, пробившиеся сквозь холодный пепел его обычного взгляда, повернулся и продолжал:

— Только таким путем, юноша, ты поймешь, почему я люблю и почему ненавижу этот Бухарест! В нем нет ничего нового… Все уже когда-то было. Только лица людей стали более вульгарными, а их вожделения более алчными. А в остальном… В бальном зале, который построила княжна Ралу[34] в Чишмяуа-Рошие, боярская знать танцевала менуэт, краковяк, котильон, вальс и экосез, а чернь довольствовалась пристолянкой, киндией и зоралией[35]. Теперь на вечеринках и на благотворительных балах внуки и правнуки прежних господ, и в особенности внуки и правнуки слуг тех господ, увлекаются фокстротом, шимми, танго и не знаю, чем там еще… Эстрадная музыка теперь африканская, американская, английская, аргентинская, кубинская; танец изменил свой ритм; но одно, главное, не могло измениться: те, кто танцует сейчас, — это внуки и правнуки тех, кто танцевал тогда, или же внуки и правнуки простолюдинов, которые в те времена отплясывали пристолянку и киндию… Все повторяется в этом мире: только одни взлетают, а другие опускаются, да и у тех и у других изменились лица и туалеты… Предместье попа Дарваша теперь называется иначе. Вместо Маргиоалы, жены боярина Думитраке Богдэнеску, которая играла в «дощатом театре»[36] во дворе Манолаке Брынковяну, теперь на подмостках Национального, или Малого театра, или в театре Королевы Марии играют актрисы, у которых, быть может, больше таланта, но, безусловно, меньше вкуса. Вместо зрителей — именитых седобородых бояр в белых атласных камзолах с золотым шитьем, в ферменях[37] соломенно-желтого шелка и в кафтанах голубого сукна — время привело в театральные ложи и кресла не столь знатных зрителей в смокингах и фраках, бритых и плешивых, а у подъезда их ожидают не коляски и кареты, а «роллс-ройсы», «бьюики» и «паккарды». Но ведь нынешние — все равно правнуки прежних! Старые или новые мироеды! Кровь умерших перешла в жилы живых… Люди уходят — племя остается… Даже ненасытная жажда роскоши, присущая нашей столице, унаследована от нравов старой эпохи, резко осужденных еще в грамоте Иона Александру Константина Моруза, воеводы и господаря Валахии, который в лето тысяча семьсот девяносто четвертое запретил продажу привозных нарядов и украшений, «вещей, причиняющих излишние расходы и ущерб обществу». Вместо венецианских шелков и бархата, муслинов и кисеи, кашемировых индийских шалей и газовых платочков, украшений из бриллиантов и рубинов, яшмы и золота современные Дудуки и иже с ними все так же покупают на улице Липскань или на Подул-Могошоаей другие украшения, носящие другие ярлычки — «Rue de la Paix», «Faubourg St. Honoré» или «Avenue de l’Opéra»;[38] но разница не имеет существенного значения. Обычаи получили другое наименование, как и названия шелковых тканей, как и людские имена. Но нравы остаются прежними, и люди под другими именами все те же!.. Тех господ, которые болтают о европеизации столицы, я пригласил бы в день военного парада на Каля-Викторией, когда с окраин в центр льется поток черни, глазеющей на прохождение войск. В потной толкающейся толпе, как и в солдатах, чеканящих шаг по асфальту, ты узнаешь правнуков того народа, который теснился вокруг господарского дворца с широкими галереями, где князь-правитель полеживал на диване и пил кофе, попыхивая чубуком. Ты узнаешь правнуков боярских пехотинцев в куртках, обшитых тесьмой, и в суконных шинелях с позументами; потомков конников и служивых доробанцев в шлемах и с волынками; потомков наемников в красных мундирах с желтой бахромой, проходивших когда-то церемониальным маршем по Подул-Могошоаей в день святого Георгия, тогдашнего покровителя Валахии… Другие имена, другой облик — но жизнь все та же, ибо кровь не изменилась… Потому-то и дорог мне Бухарест, но потому-то я и ненавижу его, пропади он пропадом! Здесь я растратил свою молодость, жизнь, состояние. Иногда весь город кажется мне уродливым, мерзким, словно истамбульская окраина, едва позолоченная видимостью цивилизации. Столица?! Крепость Дымбовицы, град Бухарест?! Да что это за град? Град — это крепость, которая сопротивляется врагу, выдерживает осады, закаляет свой дух страданиями и самоотверженностью. Разве есть такой дух у Бухареста, да и откуда ему взяться? Битвы происходили в других местах, а князь-правитель и его двор удирали в горы; захватчики жгли брошенные дома — бревенчатые, дощатые, глиняные… Потом, когда утихали пожары, когда остывала зола на развалинах, когда стихал топот копыт, — все оставалось, как было… Двор господаря возвращался со своей свитой беженцев, княжичами и княжнами, слугами и арнаутами;[39] с пожитками и столовым серебром на подводах; сундуки казначейства въезжали чаще всего ночью, тайком. Скрипели колесами боярские рыдваны и кареты, возвращаясь из тайных убежищ в монастырях или в городах Трансильвании, — то были настоящие крепости с могучими стенами и бастионами. Бухарестские бревенчатые и саманные домишки, обгоревшие и закопченные дымом, под руками мастеров быстро принимали новый вид. Вставали из пепла мельницы на Дымбовице, постоялые дворы на господарской дороге. Торговцы снова выставляли напоказ свои товары; корчмари открывали новые бочки вина; скрипки музыкантов звенели новыми песнями — иногда скорбными, но большею частью веселыми и беззаботными. На широких балконах бояре, возлежа на подушках, снова вели бесконечные беседы, попыхивая чубуками и попивая