Избранное - Чезар Петреску

Затем, выдавая тайную мысль, вокруг которой сосредоточивались все ее заботы, она спросила:

— А на этой должности… не полагается прибавки к жалованью?

Константин Липан отмел этот вопрос презрительным жестом.

— Не об этом речь! Важна должность сама по себе… Чрезвычайно щекотливая миссия и огромная ответственность. Ты, Костя, в качестве будущего юриста можешь оценить это.

— Я, папа, ненавижу юстицию и не могу уважать аппарат правосудия.

Все посмотрели сначала на Костю, а затем на Константина Липана, ожидая бурной реакции: взрыва, небывалой катастрофы. Однако, вопреки ожиданиям, Константин Липан аккуратно положил салфетку рядом с тарелкой и спросил мягко и сдержанно:

— Что это значит, Костя?

— Я, папа, сегодня прочел в юридическом словаре главу о судебной процедуре. Мне не нужно читать далее, чтобы понять, что такое Правосудие… Чем стало Правосудие в руках людей!

— Я все еще не понимаю, что ты хочешь сказать, Костя? — снова спросил Константин Липан со снисходительной улыбкой, так как хорошие новости делали его более сострадательным к чужим слабостям.

— В этом словаре, папа, я нашел перечисление всех терминов, используемых в судебной процедуре. Ты, конечно, знаешь их лучше меня: уведомление, извещение, обвинение, обжалование, возражение против судебного решения, исполнение, подтверждение, кассация, апелляция, интерпелляция, экспедиция, прескрипция, юрисдикция… И так далее, и так далее! Почти триста пятьдесят слов или выражений, и все они означают формальности в выполнении решений или, точнее, — трюк, прием, уловку, предназначенные для того, чтобы затянуть свершение Правосудия… Вот что такое Юстиция! Сложный запутанный механизм, с помощью которого каждый из противников борется, чтобы как можно позже добраться до номера триста пятьдесят, то есть до окончательного решения, до Правосудия — если случается, что решение на самом деле будет справедливым…

— Все это детские глупости, Костя! Дешевые парадоксы для юнцов-первокурсников. Когда ты поглубже проникнешь в юридическую науку, только тогда ты что-то поймешь. Я сам прошел через это.

— А я при этом и останусь, папа!

— Ну, ну, не говори глупостей. Невежество всегда уверено в себе. А пока читай «Пандекты».

— Но это не невежество, папа, — вскинулся Костя. — Вспомни, что говорит и, в особенности, что чувствует князь Нехлюдов из «Воскресения» Толстого!

— Правовая наука не руководствуется романами, сын мой! Толстой был нигилист, опасный для общества. Он и довел Россию до ее нынешнего состояния. Оставь в покое Толстого и читай пока «Пандекты»… Ну, на здоровье, дети!

С этими словами Константин Липан встал из-за стола и прошел в свой кабинет.

«Он не осмеливается спорить, — подумал с жалостью Костя. — Или же, что печальнее и страшнее, он и не может понять. Он совсем отупел от своих кодексов».

Сабина прошлась по комнате, поглядывая поверх воображаемых очков и передразнивая отцовскую интонацию:

— Оставь Толстого, Костя, и почитывай «Пандекты». Главное — читать «Пандекты»!

— Сабина, сейчас же перестань! — строго оборвала ее Елена Липан, помогая Катинке убирать со стола.

— Бог знает, каких манер набралась эта девочка в школе, — высказала свое мнение и Анни. — А ты ее поощряешь, Костя. Вы дополняете друг друга…

— Вот именно, Анни! Яблочко и яблоня; горшок и крышка. Господь и господин будущий генеральный прокурор создали нас попарно: тебя — с Неллу, меня — с Сабиной. Вы олицетворяете сыновнее почтение и культ лицемерия, а мы…

— Костя, я просила тебя никогда не прибегать к таким вызывающим выражениям в присутствии детей. Чего после этого ждать от Сабины или от Неллу?

— И это повторяется каждый день, — неодобрительно подчеркнула Анни.

— Естественно, я не меняюсь еженедельно, как моды на шляпки, — зло засмеялся Костя.

Анни пожала плечами и стала рассматривать кончики ногтей. Только тонкие губы ее дрогнули от сдержанного возмущения.

Когда она снова подняла глаза, в них стояли слезы. Анни тоже чувствовала себя чужой, окруженной враждебностью, обузой в доме. Она надеялась, что в Бухаресте ее жизнь станет не такой тусклой и однообразной: она мечтала о друзьях, обретенных по скрытой воле случая, о театрах и вечеринках, о прогулках и задушевных беседах с приятельницей того же возраста и тех же вкусов.

Однако жизнь их в столице оказалась еще более стесненной, нежели в провинциальном городишке, откуда они уехали. Расходы становились все обременительнее; Елена Липан каждое утро плакалась, что ей не удается сводить концы с концами. В театре они побывали один-единственный раз всем семейством, и Анни до сих пор чувствовала себя униженной, вспоминая, как они всем кланом сидели в ложе в комичных старомодных туалетах, словно сойдя с карикатуры сатирического журнала. А теперь брат еще укоряет ее шляпкой, а ведь она не такая уж сверхмодная. Модистка уверяла, что это — единственный экземпляр, привезенный прямо из Парижа, а Анни тут же натолкнулась на Каля-Викторией на добрый десяток таких же шляп…

Костя заметил слезы сестры — и позлорадствовал. Увидела их и Елена Липан — и у нее сжалось сердце. Чтобы рассеять напряженную атмосферу, она спросила:

— Анни, дорогая, ты не ответила тете Матильде? Прошу тебя, напиши ей и пригласи приехать к нам, если она чувствует себя лучше… надеюсь, она не откажется…

И она опустила глаза, не будучи в силах вынести тяжелого взгляда Кости. «Просто удивительно, как он все понимает, — подумала она, — понимает и злорадствует. Словно он и не мой сын».

Тетушка Матильда жила в Яссах, обладала некоторым состоянием и была больна раком. Все семейство стремилось угодить ей, поскольку она дала понять, что, за отсутствием более близкой родни, она уделит в своем завещании большое место Липанам.

Елена приглашала ее, заранее зная, что та приехать не сможет. Однако приглашение имело скрытый смысл: ответное письмо должно было сообщить подробные сведения о ходе болезни.