Избранное - Чезар Петреску

— Нет! — признался Константин Липан, мучительно напрягая память, чтобы вспомнить эти давно прошедшие школьные дела.

Ему смутно помнилось, что действительно к нему, как к лучшему ученику в классе, обратились, чтобы он помог распутать какую-то грязную историю, и по своей прямоте и любви к справедливости он пожертвовал другом. Но в чем состояло дело и как именно оно кончилось, он так и не узнал и никогда бы не поверил, что кто-то сохранил об этом скандале столь ясное воспоминание.

Бывший школьный товарищ предстал теперь перед Липаном в совершенно ином свете.

В школе это был шумный и ленивый шалопай, постоянно числившийся в последних учениках. Джикэ продавал свои учебники уже в начале года; Джикэ с непостижимой ловкостью списывал у товарищей сочинения; Джикэ постоянно дерзил учителям… Липан следил за его политической карьерой со смешанным чувством презрения и удивления, ибо Джикэ все с той же ловкостью использовал те же ухищрения плутоватого школьника, бездельника и хвастуна.

А теперь он встретился с министром, лишенным всякого чванства, дружески настроенным, скрывающим под внешним легкомыслием глубину и серьезность, чему примером служит воспоминание о давнем школьном инциденте, из которого он вынес столь верное суждение о человеческом характере.

Министр закурил новую сигарету, прикурив от предыдущей, и улыбнулся, радуясь удачному началу аудиенции. Он окончательно завоевал этого дуралея! Теперь он знал, что отныне его школьный приятель будет ему верен собачьей верностью, тем более что от Липана потребуется только одно: вершить правосудие, следуя своим неизменным принципам.

Елефтереску заговорил снова:

— Вот и вся история, дорогой Костикэ! Вот так я смотрю на вещи и думаю, что рассудил правильно. И если я перевел тебя сюда, то тебе лучше других известно, что сделал это я совершенно бескорыстно… Я не видел тебя более тридцати лет. Никто за тебя не хлопотал. Я знаю, что политикой ты не занимаешься. Знаю, что ты женился не по расчету, не надеясь ни на протекции, ни на приданое. Знаю, что у тебя четверо детей и что они требуют больших расходов, потому что все они или почти все еще учатся в школе… Все это я знаю, и узнать это было очень легко, потому что жизнь твоя прозрачна, как стеклышко. Но, переводя тебя сюда, я задумал кое-что на будущее. Ты должен знать, что я решился открыть новую эру в юстиции. Ты не суди меня по внешности. Видимость может иногда говорить и против меня. Ты ведь обо мне что думал? «Этот человек — прожженный политикан, его заела политика…»

— Я бы никогда не позволил себе этого! — возразил Константин Липан с величайшей поспешностью, затискивая сигарету в пепельницу и радуясь, что избавился от этой пытки.

— Ну, ну! Нечего отпираться. Ты думаешь так потому, что так думают все. Но, дорогой мой, внешность обманчива!.. Для меня политика была средством, а не целью. С волками жить — по-волчьи выть. Ты, наверно, удивишься, когда я скажу тебе, что ненавижу политику. При помощи политики я хочу совершить нечто полезное, прочное. Я говорю: при помощи политики, потому что в Румынии и прежде и сейчас, особенно сейчас, после войны, иным путем сделать ничего нельзя. Других путей нет… Я хочу связать свое имя с великим делом морального оздоровления. Я хочу разделаться с ворами! С ворами и грабителями во всех областях… И мне совершенно безразлично, принадлежат ли они к нашей партии или к оппозиции, занимаются ли они политикой или нет. Совершенно так же, как ты тридцать лет тому назад не поколебался пожертвовать лучшим другом, ибо это тебе подсказывала совесть, так и сейчас совесть требует от меня соответственных поступков… Только ты можешь понять меня! И только тебе я могу довериться целиком и полностью. Потому я и вызвал тебя… Ты только что приехал сюда и не можешь полностью представить себе, к каким интригам и к каким нажимам прибегают политиканы даже в области юстиции… С здешними людьми нельзя предпринять ничего нового. Потому-то я и решил обратиться к тебе. Назрело несколько очень серьезных и некрасивых историй, которые никто не решается затронуть. А я осмеливаюсь! Я знаю, что это может мне стоить политической карьеры… Ну и пусть! Через несколько дней ты примешь на себя полномочия генерального прокурора. Я прошу тебя занять этот пост, — и если ты спросишь свою совесть, то ты обязательно поймешь меня. Я прошу у тебя только одного: неуклонного исполнения своей миссии. Без всяких исключений! Без всяких оговорок! «Правосудие, преследующее преступление», — указал он сигаретой на картину над их головами. — Наконец-то эта аллегория воплотится в действительность, в конкретные факты; перестанет быть лицемерным обманом правосудия, как было до сих пор. Покончим разом со всей ложью и обманом! Откроем новую эру в обновленной стране, как это нужно было сделать лет пять-шесть назад… Я, со своей стороны, обязуюсь ни во что не вмешиваться — никогда и ни за кого. Для меня не существует ни друзей, ни политических связей, когда вопрос касается правосудия. Вот все, что я хотел тебе сказать, и больше ничего не прибавлю, ибо знаю, к какому человеку я обратился. Я могу считать дело законченным, не так ли?

— Но я боюсь, что могу обмануть твои ожидания… Это такая сложная и деликатная миссия, — ответил Константин Липан прерывающимся от волнения голосом.

— Перестань скромничать, дорогой Костикэ! Я тебя знаю. За тебя говорит вся твоя карьера. Я не намерен входить в дискуссию по этому вопросу… Лучше расскажи мне о своих детях. Ты видишь, что мне удалось разузнать, сколько их у тебя. Четверо! Конечно, все еще учатся…

— Учатся трое, — уточнил Константин Липан, обрадовавшись, что кто-то интересуется его многочисленными и тяжкими заботами. — Мальчик и девочка — в гимназии… Один сын — студент, на юридическом… А старшая дочь кончила пансион и сейчас живет дома. Семье, вынужденной жить лишь на жалованье, приходится довольно трудно…

— Я это знаю! — вздохнул министр, показывая, что разделяет его огорчения. — Но теперь, когда ты переехал в Бухарест, все будет проще! Твоего студента пришли, пожалуйста,