Избранное - Чезар Петреску

— Ты куришь? — протянул он ему коробку сигарет.

Константин Липан не курил, однако взял сигарету, не решаясь отказаться от такого любезного знака внимания со стороны министра, который к тому же дал ему прикурить.

— Я дымлю, как паровоз, — объявил Джикэ Елефтереску. — Впрочем, ты знаешь, что я курил еще в школе. Помнишь, — потихоньку в клозете. Это были самые восхитительные сигареты. Ну-ка, усаживайся, и поболтаем, как в прежние времена!

Он подхватил Липана под руку и повел в самый уютный уголок просторного министерского кабинета; там стоял круглый столик и обитые красным сафьяном глубокие кресла, над которыми висела на стоне копия знаменитой картины Прюдона «Правосудие, преследующее преступление».

Константин Липан несмело присел на краешек кресла и закашлялся от табачного дыма. Ему бы очень хотелось с подобающим почтением осмотреть эти высокие стены, картины в широких золотых рамах, все это торжественное величие; ведь он в первый раз в жизни перешагнул порог подобного святилища божества правосудия с символической повязкой на глазах. Но у него на это не хватало духу. Его обуревали и глубоко волновали самые разноречивые чувства и мысли.

Он не мог постичь, каким образом его бывший однокашник остался таким молодым и таким доброжелательным. Ради торжественного приема Константин Липан облачился в официальную одежду: визитка, крахмальный воротничок, брюки в полоску… А встретил он простого товарища, который называл его на «ты», как тридцать лет тому назад, когда они виделись в последний раз.

Министр поглубже уселся в кресло, заложил ногу за ногу и стал пускать к потолку колечки дыма.

Он исподтишка разглядывал Липана. Оглядел, оценил и удовлетворился осмотром. Константин Липан остался таким, каким был прежде: скромным, неловким, осторожным в каждом движении; все тот же первый ученик по прозвищу «Неподкупный», немного изменившийся за прошедшие тридцать лет: поседели волосы, появилась лысина, на близоруких глазах — очки.

Елефтереску положил бывшему приятелю руку на колено, хорошо зная, что этот фамильярный жест всегда дает желаемый результат, — завоевывает сердца людей.

— Ну, что ты скажешь о твоем переводе в Бухарест? Удивило это тебя, а?

— Разумеется, и если я до сих пор не пришел поблагодарить вас, дорогой госп… дорогой Джикэ, то только потому, что я не знал, какому счастливому случаю…

— Оставь ты это, Костикэ! Дело обстояло гораздо проще… Сколько лет мы проучились вместе? Два или три года?

— Два… в шестом классе ты уехал в Яссы.

— Правильно! Это из-за Статакиу: он изводил меня своей математикой. Собственно говоря, не столько он меня изводил, сколько я сам никак не мог вызубрить эти таинственные алгебраические уравнения. А то, может, я и тебя бы переплюнул, тебя, Костикэ Липана, первого ученика, Костикэ Неподкупного!

Министр весело рассмеялся, все еще пуская колечки дыма; видимо, его очень радовали эти приятные далекие воспоминания. Костикэ Неподкупный тоже попытался улыбнуться, все еще кашляя из-за дыма.

Джикэ снова шлепнул его по колену.

— Вот были счастливые времена, а, брат Костикэ? Что скажешь? Честно говоря, с математикой у меня дела всегда шли неважно. Да, впрочем, и по другим предметам… Эх, была бы у меня твоя хватка! Кстати, знаешь, ведь Статакиу еще жив! Старик пока хорошо держится. Он приходил ко мне, просил, чтобы я дал место его зятю… Стеснялся. Он думал, что я до сих пор затаил на него злость… А я назначил его зятя, куда он хотел. Этот зять, кстати, неплохой малый. Статакиу не знал, как и отблагодарить меня… Вот чудак! Добро — не камень, в болоте не тонет. Но давай поговорим о наших делах. Ты когда-нибудь задавал себе вопрос — каким образом у меня возникла мысль перевести тебя сюда?.. Все из-за телеграммы! Твоей поздравительной телеграммы, после того как я принес присягу как министр. Что это тебе пришло в голову прислать мне телеграмму?

— Я искренне обрадовался, когда прочел в газете об этой торжественной церемонии, когда вас… когда тебя приводили к присяге, — пробормотал Константин Липан, который послал телеграмму не по собственной инициативе, а по совету Елены.

— Ну да ладно! Не все ли равно, почему тебе пришла эта идея. Факт заключается в том, что только тогда я вспомнил, что ты избрал юридическую карьеру и служишь где-то в магистратуре. Я велел принести справочник и просмотрел твое досье. Тебе нетрудно представить, как я был возмущен и какой я устроил скандал, когда узнал, что ты плесневеешь в этом вонючем городишке… А потом я вспомнил еще кое-что. То, что не забывается, дорогой Костикэ. Случай со мной и с Наумом, в школе… Ты помнишь?

— Как будто помню… Но очень смутно, — пытался Константин Липан встряхнуть забытое прошлое.

— Я вижу, ты забыл. А я-то не забыл, потому что тогда решалась моя судьба. Такие вещи не забываются, дорогой Костикэ. Ты тогда доказал, что выше всего ставишь справедливость. Выше приятельских отношений, выше всего. Когда расследование не смогло установить, кто был виноват — я или Наум, то от тебя одного зависела наша судьба. И я тебе прямо скажу: я тогда испугался. Во-первых, Наум был хороший малый, которого любили учителя. А кроме того, он был твоим лучшим другом. А все обстоятельства говорили против меня. Достаточно тебе было сказать, что ты ничего не знаешь, — и я вылетел бы из школы. Вот потому-то я и боялся. Но ты, неизменный Неподкупный, ты поднялся и выложил правду. Я очень хорошо помню, как ты подчеркнул, что ставишь правду и справедливость выше дружбы. Такое не забывается, дорогой Костикэ. Ты меня тогда спас, хоть мы уж не так с тобой и дружили. И ты меня спас не из любви ко мне, а потому, что знал, что я не виноват. Ты сделал это во имя правды и справедливости, как и говорил… Потому, что того требовала твоя совесть! Бедный Наум!.. Никогда не забуду, какими глазами он на тебя посмотрел… Впрочем, ты ему тоже оказал услугу. Он пошел в военную школу, и теперь он — корпусной генерал. Отличился на войне. Таким образом, ты косвенно помог ему сделать карьеру в тысячу