Избранное - Чезар Петреску

наш Пингвин! Можешь себе представить, дорогой Костя, наш Пингвин — это и есть Теофил Стериу! Он прочел нам изумительный рассказ: о смерти собаки… Все девочки плакали. Мне было стыдно, и я даже прятала глаза, чтобы никто не видел, как я хнычу, словно дурочка… Никогда не могла бы поверить, что такой толстый человек, который спал в поезде как колода, умеет так тонко чувствовать. Очень прошу тебя, Костя, дай мне какую-нибудь из его книг. Есть у тебя?

— Ну конечно, есть, — ответил Костя, оживившись, ибо чтение и книги были его единственной страстью. — У меня есть почти все его произведения… Но имей в виду, что его книги — это не всякая там чепуха о дворцах, танцовщицах и тому подобном вздоре, каким набиты книги любимого писателя Анни — Мориса Декобра. Теофил Стериу увидел весь трагизм человеческого существования. Вероятно, он жил напряженной жизнью и много выстрадал, если сумел так глубоко проникнуть в человеческую душу. Как жаль, что я не рассмотрел его повнимательнее тогда, в поезде. Мне показалось; что это какой-то выскочка, разбогатевший на войне. Бездельник-буржуй.

— Девочки преподнесли ему букет цветов. А он галантно повернулся к нашей Данте Алигьери и вручил ей цветы, словно паж… Как жаль, что у него такая неприятная внешность!

— А тебе бы хотелось, чтобы он был вроде твоего Рудольфа Валентина или Рамона Новаро?[41] — вступился за писателя Костя Липан, решительный враг фотогеничных киногероев. — Кто вспомнит о них через какие-нибудь двадцать лет? Что они оставят после себя?.. Ты думаешь, Теофил Стериу выиграл бы во мнении своих читателей, если бы у него была такая же томная физиономия, как у этих киноактеров с парикмахерской внешностью?

— А почему бы и нет? Разве Шатобриан, Ламартин, Байрон не были красивыми и элегантными? Они не похожи на нашего Пингвина, — возразила Сабина, встав на защиту своих киносимпатий, подвергшихся столь грубому оскорблению.

Однако она тут же вспомнила, что сейчас не время поднимать старый спор, если она не хочет потерять в лице Кости свою «воскресную няньку»: только под его ответственность ей разрешалось посещать кинематограф. Костя жертвовал собой, великодушно соглашаясь сопровождать ее и торжественно обещая родителям водить сестру лишь на высокоморальные, приличные фильмы, как то подобает школьнице. Впрочем, обязательство это утрачивало силу, как только они выходили из дому.

Едва очутившись на улице и вплоть до входа в кинотеатр Сабина находила достаточно доводов, чтобы подкупить брата, пуская в ход все хитрости будущей Евы, инстинктивно и невинно оттачивающей свое оружие с самого юного возраста. Вот и сейчас она возвестила:

— В воскресенье в «Селекте» идет замечательный фильм. С Бебе Даниэльс и Жаном Анджело… Что ты скажешь о Бебе Даниэльс?

Костя не успел высказать своего мнения, далекого от всякой восторженности. Вошел Константин Липан, сверяя время по стенным часам. Значение его взгляда было понятно всем: это был призыв соблюдать точность. С тех пор как дети себя помнили, Константин Липан никогда не опаздывал к обеду, никогда не ложился позже определенного часа, из года в год произносил одни и те же фразы и повторял одни и те же жесты, словно неизменный ритуал.

— Добрый вечер, Елена! Что нового, дети?

— Добрый вечер, Конст!

— Ничего нового, папа.

— Очень хорошо. Можно подавать суп. Позовите Неллу и Анни.

Места за столом были те же, несмотря на то что мебель переместилась на четыре сотни километров. Вся столовая была воспроизведена с точностью реставрации исторического памятника, хотя и на более тесном пространстве. Заняли свое место на стене даже две уродливых картины, плоды творчества в пансионе их тетушки, скончавшейся в нежном возрасте от малокровия. Это были два натюрморта с бессмысленными сочетаниями предметов: на одном был изображен разрезанный арбуз рядом с очками и парой перчаток, на другом три яблока соседствовали с соломенной шляпой и пузырьком от лекарства.

Дети осмелились было попросить, чтобы после переезда эти картины были изгнаны и заменены чем-нибудь более соответствующим современной художественной моде. Однако эта идея была с возмущением отвергнута Еленой и Константином Липанами, словно недопустимое святотатство. Теперь Сабина в свободные часы развлекалась созданием весьма живописных натюрмортов в духе художества тетушки Аристиции, например: пара галош и букетик цветов в баночке из-под горчицы или кочан цветной капусты, водруженный на словарь Ларусса. Все это, разумеется, делалось в отсутствие и без ведома Константина Липана. Никто из детей не осмелился бы на непочтительную шутку в присутствии главы семьи, неизменно проникнутого чувством глубокого достоинства.

Сейчас они сидели все вместе — и все молчали.

Константин Липан медленными движениями развернул салфетку, переложил кусок хлеба на привычное место и съел суп, опустошив тарелку, по-видимому, в раз и навсегда установленное количество глотков. Через очки он с безмолвным укором посмотрел на Сабину, которая пыталась подсунуть Катинке тарелку с недоеденным супом. Упрек возымел надлежащий эффект: Сабина покорно доела суп.

Костя исподлобья с затаенной враждебностью разглядывал родителей, сестер и брата. Все члены семьи, за исключением Сабины, казались ему невыносимо скучными и пошлыми. Нудная педантичность Константина Липана, скупо размерявшего каждое движение; Елена Липан, раскладывавшая кушанье по тарелкам в строго иерархическом порядке: лучшие куски мужу, потом Анни, потом Сабине, — и, если кушанья на всех не хватало, отказывавшаяся от еды под предлогом нездоровья; Анни, жеманно ковырявшая пищу вилкой; Неллу, более всего занятый своей модной прической и новенькой гимназической формой… Всех он их ненавидел, ибо все они казались ему олицетворением сухого, лицемерного человечества, утратившего всякое благородство: «оскотинившаяся буржуазия, эгоистическая и паразитирующая», как писалось в книгах революционного содержания.

— У меня хорошие новости, дети! — возвестил Константин Липан, аккуратно складывая салфетку, словно аптекарский пакетик. — Завтра мне предстоит аудиенция у министра. По телефону мне сказали, что идет разговор о назначении меня генеральным прокурором.

— А что это значит, папа? — наивно спросила Сабина.

Константин Липан бросил на нее негодующий взгляд через очки.

— Это означает самый высокий пост в системе министерства юстиции. Вся прокуратура будет в моем подчинении.

— Как я рада, Конст! — заговорила Елена, взяв мужа