Избранное - Чезар Петреску

— Еще бы, mon prince, ведь она из рода Гика… Мари Жанна Гика. Говорят, она выходит за него замуж…

— Не может быть! — изумился Антон Мушат, выронив стеклышко, повисшее на ленточке… — Она — вылитый портрет своей матери, Зое… Кроме этого швейцарского бюста. То-то я все удивляюсь, откуда у нее глаза Зое Гика…

Мирел Альказ отошел. Князь, не находя иного собеседника, чтобы дать исход своему возмущению, обратился к Иону Озуну:

— C’est inouï![19] Женщина из семьи Гика выходит за подобного sale type![20] Правда, она — из боковой, вырождающейся ветви этого рода. Там у них бывали мезальянсы… Но Зое! Зое Гика была одной из самых шикарных женщин Румынии в девяностых годах. Красота, ум, изящество, культура… Не хуже маркизы де Севинье, мадам Рамбулье или герцогини Беррийской… Видела бы она, до чего дошла ее дочь! Pauvre Zoé!..[21]

Ион Озун довольно бессмысленно кивал головой с подобострастной улыбкой на губах, прилагая все усилия, чтобы казаться заинтересованным всеми этими подробностями, но внутренне весьма польщенный тем, что он, выходец из берлоги Панайоти, сидит здесь, за одним столом с отпрыском княжеского рода, удостоившим его доверительной беседы. Такие чудеса могут случаться только в Бухаресте! Если дело состоит в том, чтобы заводить знакомства, как ему советовал Мирел, то он на правильном пути. И он выразил свое одобрение более энергично, приплюснув кончиком ножа хлебные шарики и даже рискнув высказать свое мнение:

— Как печально, что наша аристократия…

Князь Мушат сурово посмотрел на него. Он не мог допустить, чтобы его мнение без спросу подтверждал первый встречный, какой-то Ион Озун.

— Что такое печальное стряслось с нашей аристократией?

— Печально, что она больше не хранит… что она отказалась от традиции… которая как-никак… — растерялся Ион Озун, потеряв нить рассуждений под пронзительным взором серых глаз.

— Да что вы об этом знаете? — проговорил Антон Мушат, делая знак кельнеру, чтобы тот подал мисочку с простоквашей, и посыпая ее сахаром.

По внезапному вдохновению Ион Озун выдвинул неожиданный довод, тут же выдуманный им с начала и до конца:

— Знаю, потому что много занимался этим вопросом. Я готовлю специальную работу: эссе о нашем боярстве второй половины прошлого века. Я изучал документы: акты, письма, завещания, деловые бумаги… И я пришел к убеждению, что боярство как класс огульно оклеветали так называемые демократические партии в своей предвыборной демагогии. Мое эссе многим испортит настроение. Да разве Голеску не были боярами? А Когэльничану — не боярин?! Александри, Костаке Негри[22], кто же они как не бояре — патриоты и демократы?..

Ион Озун сделал паузу, ощутив укол совести, — куда все это его заведет? — но тут же продолжал с бесшабашной энергией:

— А Бэлческу — ведь и он был боярин-прогрессист, патриот и демократ!

— Дворянчики! — поправил князь Мушат. — За исключением Голеску, все прочие — дворянство второго и третьего разряда.

— Это не имеет значения, — настаивал Ион Озун, осушив бокал вина, который сам же себе налил, чтобы подбодриться. — В моей работе я намерен на основании фактов и документов реабилитировать класс, несправедливо и грубо ошельмованный современными политическими оппортунистами!

Антон Мушат посмотрел на него пристальней, колеблясь между недоверием и доброжелательством.

— В таком случае это меняет дело! Ты, молодой человек, — редкая птица… Как тебя зовут? Ион Озун? Я что-то не слышал такой фамилии…

— Я печатался пока лишь в журналах. Так, незначительные отрывки. Я не тороплюсь, — с лицемерной скромностью возвестил Ион Озун.

— Весьма похвально для юноши и весьма редко в наше время, когда все спешат. Признаюсь, это мне нравится!.. Если потребуется, я могу предоставить в твое распоряжение очень интересные источники. У меня дома — целый ящик фамильной переписки, тесно связанной с политическими событиями тысяча восемьсот семидесятого — тысяча девятисотого годов. Как раз — твоя область. Вот уже двадцать лет я все намереваюсь разобрать эти бумаги, да никак не найду времени. Если тебе интересно в них порыться, мы окажем друг другу услугу. Я дам тебе никому не известные материалы, а ты наведешь в них порядок.

— В любое время… с огромным удовольствием! — поспешно заверил князя Ион, подумав, что, в конце концов, не такая уж глупая идея начать литературную карьеру — не с эссе, конечно, а с романа из истории боярства, которое катится под гору, как говаривал дядюшка-писарь Тэсикэ.

Но тут же он с презреньем упрекнул себя за то, с какой легкостью, даже не покраснев, так подло, по-холопски отрекся от своих убеждений, стремясь завоевать дешевый успех у дряхлого, кичливого и, разумеется, бесполезного старика. Какая, по существу, теперь разница между ним и фигляром вроде Бикэ Томеску? Между ним и ничтожным болтуном Мирелом Альказом?

Тем временем Мирел Альказ вернулся. По пути он задержался около нескольких столиков, раздавая рукопожатия, рекомендательные записочки, театральные билеты, обмениваясь секретами, нашептанными на ухо, шуточками, услышанными от Мину, Пую, Жана, Ионела, Истрати или Симоны.

Он уселся, потирая руки:

— Сенсационная новость! У правительства дело с займом не выгорело! Меня в этом заверил Фреди, который вчера обедал у представителя американского консорциума. А это означает, что дни кабинета министров сочтены. Мы на пороге кризиса… Государь телеграммой вызвал из Лондона Титулеску[23]. Закипает адский котел… Счет!

Он оплатил и скромный завтрак князя Антона Мушата, который прошел вперед, ожидая их у выхода.

— Когда же мы поговорим? — умоляюще спросил Ион.

— Ах! Я и забыл! Заходи завтра в редакцию. Сейчас мне надо бежать в типографию, чтобы эта новость попала в выпуск. Договоримся завтра или послезавтра. Спешить некуда! И запомни, что я тебе сказал: заводи знакомства. Вот, например, князь Антон Мушат. В двух словах я тебя предупреждаю, что он совершенно разорен. С трудом ухитряется просуществовать. Все состояние растратил на Ривьере и здесь — на бегах, в ресторанах, кабаре и прочее. Но он в родстве со всем высшим светом Бухареста… Мне кажется, что с некоторого времени