Избранное - Чезар Петреску

Перед дворцом плотный поток гуляющих растекался, становилось легче дышать. Автомобили плавно замедляли ход, позволяя видеть сидевших в них незнакомцев, откинувшихся на мягкие подушки, и незнакомок с устремленным вперед отсутствующим взглядом, а рядом с ними — неподвижных и наглых породистых собак.

«Кто же все эти люди? — спрашивал себя Ион Озун. — Откуда они взялись? Какие редкие качества дают им право пользоваться всеми радостями жизни, быть сытыми и беззаботными, улыбчатыми и удачливыми, какими выглядят они сейчас в закатном солнце?»

Казалось, никто из них не направлялся к определенной цели. Казалось, никого не ждет ни горе, ни страданье. Все беды и печали они оставили где-то взаперти, дома или в конторах, словно вредных назойливых зверюшек, загнанных в клетку, откуда те не смогут вырваться и погнаться вслед; все словно жили сейчас только для этого часа безмятежной прогулки в этом мягком свете, чтобы, помешкав перед нарядными витринами, лениво и праздно двинуться куда-то дальше.

Лишь на фабриках, на заводах, в мастерских — во тьме, в дыму и пыли, в зловонии горелой смазки, хлора, окалин, кислот — по-прежнему трудились извечные илоты этого мира. Но кто находил время подумать о них? Большинству само их существование казалось более туманным и отдаленным, чем существование рабов, воздвигнувших египетские пирамиды.

У ресторана Трипковича остановилось расхлябанное такси, откуда вылез человек, который наконец оказался знаком и Иону Озуну… Знаком — по фотографиям и карикатурам. То был Леон Мэтэсару, поэт эфирной ностальгии, творец изящных идиллий. Сейчас шляпа его была заломлена на затылок, взгляд — мутный, блуждающий.

Его сопровождала целая компания. По всему видно было, что они кутят с прошлой ночи. Один из приятелей тащил Мэтэсару назад за полу пальто, а какая-то женщина в нахлобученной шляпке, с сильно накрашенным, увядшим лицом хрипло и вульгарно хихикала.

— Опрокинем только одну-две рюмочки полынной, чтобы прийти в себя, и закусим котлеткой… Обожаю котлетки Трипковича, — настаивал, пытаясь вырваться из цепких рук приятеля, нежный тоскующий поэт с трехдневной щетиной на щеках.

Ион Озун воображал его существом не от мира сего, страдающим неисцелимой меланхолией…

Певец потусторонних печалей, Леон Мэтэсару рванулся и освободился из тисков. Успех чрезвычайно развеселил его. Обернувшись, он пустил по адресу всей компании весьма грубое ругательство:

— Ну вас всех в…

Ринувшись вперед, он налетел на женщину с ребенком и извинился с преувеличенной вежливостью:

— Pardon! Извините!

Он тут же исчез в дверях ресторана; компания друзей вместе с накрашенной женщиной после краткого совещания вылезла из автомобиля и отправилась вслед за ним.

Оскорбленный в лучших чувствах, Ион Озун вычеркнул кумира своей юности из тайного списка боготворимых им гениев, где еще со школьной скамьи наряду с Теофилом Стериу имя поэта замогильных вздохов было выгравировано глубокими золотыми буквами, словно на фронтоне Пантеона.

Однако котлеты Трипковича, столь превозносимые недавно повергнутым идолом, напомнили ему о приближении часа завтрака.

— Приходи в час или в четверть второго, — сказал ему Мирел Альказ. — Спроси мой столик… А если я немного задержусь, подожди…

Лучше будет подождать и за это время подытожить все, о чем необходимо попросить… Ион Озун повернул обратно и ускорил шаги; но чем ближе подходил он к ресторану, тем сложнее, невыполнимее казалось ему все, что еще сегодня утром он, полный решимости, считал таким простым и легким.

Войдя в ресторан, он вверил пальто и шляпу толстому приветливому гардеробщику. Затем пригладил перед зеркалом непокорные пряди, вырывавшиеся из-под глянцевого слоя бриллиантина, застегнул пиджак на все пуговицы и двинулся вперед, нащупывая в кармане картонный номерок от вешалки.

Никогда еще не случалось ему попадать в столь шикарный ресторан. И потому, проходя между столиками, он изо всех сил старался принять развязный непринужденный вид, отказываясь с высокомерием скучающего вельможи от приглашения кельнеров занять один из пустующих столиков.

— Где столик господина Альказа? — повелительно спросил он, будто был самым близким другом этого известного журналиста.

— Пожалуйте сюда… Митаке, проводи барина к столику господина Альказа.

Столик оказался в глубине зала.

Усевшись, Ион Озун лишь теперь спохватился, что забыл отдать в гардероб свою палку. Это была массивная трость, унаследованная от дядюшки, писаря Тэсикэ Озуна: редкий экземпляр из красного дерева с резной рукояткой слоновой кости в виде утиной головы, отполированной рукой покойного владельца, не расстававшегося со своим жезлом в течение тридцати лет, так что современники писаря не могли и вообразить его без этого неизменного посоха старости.

Ион Озун положительно не знал, куда девать сейчас этот жезл.

Он поставил его меж коленей и стал озираться вокруг, стараясь держаться непринужденно, словно завсегдатай в таком ресторане, среди такой публики.

Гарсон предложил ему меню. Ион отказался.

— Так будете ждать господина Мирела? — одобрительно спросил мальчуган, еле дышавший в слишком высоком воротнике. — Барин всегда приходит после половины второго. Его уже спрашивали два господина. Звонили и по телефону… Подать вам цуйки?[9]

Он помчался принести цуйку, не дожидаясь ответа. Наследник жезла с утиной головой, внезапно охваченный тревогой, спрашивал себя, что он будет делать, если Мирел Альказ в силу непредвиденного стечения обстоятельств не сдержит обещания. Придется позавтракать одному, чтоб не позориться перед кельнерами, но это нанесет непоправимый удар его бюджету, поскольку один завтрак унесет фонды трехдневного существования. Уголком глаза он покосился на меню. Цены были астрономические. Ион Озун почувствовал себя самым пылким сторонником политики ограничения цен.

Потягивая цуйку, он вспоминал весьма неприятные вещи относительно Мирела Альказа. Ион был гимназистом во время войны, когда квартирмейстерское бюро изгнало его из собственной комнаты в убогом отцовском доме и вселило туда лейтенанта запаса — щеголя и болтуна, в голубоватой форме французского сукна и в причудливом кепи с узким, в палец, лаковым козырьком.

Непрошеный гость с извинениями