Избранное - Чезар Петреску

сквозь расступившуюся толпу в сопровождении человека в форменной одежде, размахивавшего фонарем над головами. Другие фонари, словно выросшие из-под земли, мутным, зловещим светом озарили изувеченный труп.

Обе руки, отсеченные выше локтя и откинутые в разные стороны, лежали окровавленные на черном гравии, словно анатомические муляжи. Кто-то дотронулся до одной из них концом трости. Одежда на мертвой была растерзана, так что бесстыдно открылась сокровенная нагота неестественно белого женского тела, из которого вытекла вся кровь; из-под лохмотьев блузки вырвались наружу оставшиеся невредимыми округлые груди. Темная лужа крови маслянно поблескивала в неверном, дрожащем свете фонарей.

— Удивительно, господа, как это голова уцелела! — проговорил какой-то низенький человечек с густыми усами, пробивший себе локтями дорогу поближе к мертвому телу.

Голова, невредимая меж искалеченных рук, смотрела расширенными от ужаса глазами. Маленькая, почти детская белокурая головка, которая, казалось, не могла бы вместить ни одной серьезной мысли.

— Она сама бросилась, — подтвердил кто-то. — Машинист видел, как она спокойно шла вдоль линии. И вдруг, когда паровоз поравнялся с ней, она бросилась вперед — и готово!

На ногах ее еще держались дешевые черные туфли. Маленькие туфельки, запылившиеся по пути сюда, к избранному месту смерти.

— Она, видно, из таковских… Смотрите, вот ее сумочка! Господин жандарм, вы сами можете убедиться! Тут все — свидетели, что я ничего не беру из кошелька… Губная помада… Пудреница… Три монеты по двадцать лей. Платок. Еще тут письмо, фотография матроса и удостоверение. Желтый билет… Вы должны составить протокол! Будет о чем написать завтра в газетах!

Человек, проявивший столь энергичную полицейскую инициативу, вручил сумочку жандарму и оглядел свои руки, ища, не осталось ли на них следов крови. Жандарм был в замешательстве: он вместе со всеми вышел из поезда и не знал, что ему делать. Это же не его участок! Он с досадой сплюнул и вытер выступивший пот.

Доктор Михайл Поп-Спэтарул вышел из круга зевак. Его позвали напрасно. Здесь требовался лишь судебный врач.

Среди зрителей он узнал школьницу из своего купе, тесно прильнувшую к брату.

— Молодой человек, — укоризненно сказал доктор, — почему вы разрешаете ей смотреть на это? Здесь не место девочке.

Дрожа, с глазами, полными слез, Сабина обеими руками держалась за Костю.

— Это ужасно, Костя! Как может человек сделать такое?

Костя Липан повернулся и потянул ее назад; у него самого зубы стучали от волнения, но он силился казаться твердым и спокойным:

— Ты сама хотела! Я же говорил, что…

— Господа, господа! Отойдите, идет экспресс!

Сильные руки рванули их с рельсов, оттащили в сторону.

Экспресс из Бухареста с освещенными окнами, грохоча и лязгая железом, как ураган пронесся мимо, едва не задев брата и сестру. Их обдало паром от локомотива, ветром рвало одежду. В этом вихре смутно промелькнули тени за стеклами окон, спальный вагой с разобранными постелями; мгновенное видение покоя и комфорта.

И хотя здесь на камнях лежал искромсанный труп, обратив к черному небу свою страшную циничную наготу, это не мешало жизни по-прежнему рваться вперед, повинуясь несмолкающему призыву.

— Вас могло задавить, — сказал высокий юноша, который оттащил их от рельсов. Он шел рядом с Липанами, закуривая на ходу.

— Спасибо, сударь!.. Если только за это можно благодарить! Я ничего не заметил… Сестре стало плохо и…

— Разрешите представиться: Ион Озун! — Внезапно высокий юноша добавил, предвосхищая будущее: — Журналист и писатель.

— Костя Липан, студент, — ответил бунтарь семейства Липанов, также забегая вперед. — А это моя сестра Сабина…

Они молча подошли к своему поезду, сосредоточенно глядя на черный гравий под ногами; сердца их сжимались под впечатлением неизгладимого, страшного зрелища.

— Ужасен этот Бухарест! — с авторитетностью знатока заявил Ион Озун. — Каждый день происходит два-три самоубийства… настоящий ненасытный Молох!

— Вам, как журналисту, приходится столько видеть! — восхищенно сказал Костя Липан.

Ион Озун не успел ответить.

— По вагонам, господа! — дал сигнал начальник поезда.

Они пожали друг другу руки.

— Мне было очень приятно познакомиться!

— Надеюсь, что мы сможем поближе узнать друг друга, господин спаситель!

Ион Озун сделал скромный жест, защищаясь от похвал, словно профессиональный спаситель, не придающий значения столь естественному для него инциденту. Он простился, приподняв шляпу с широченными, как дорожка велодрома, полями.

Все уселись по местам. Спаситель — в вагоне третьего класса, Сабина и Костя — в своем купе, где их ждал суровый выговор за то, что они замешались в толпу зевак.

— Как будто произошел несчастный случай. Какая-то женщина бросилась под поезд, — сказала Барбара Убрих, поправляя свою безобразную шляпку и вынимая свертки из багажной сетки.

— В наши дни самоубийства стали обыденным явлением, — равнодушно проговорил Теофил Стериу, который не сдвинулся с места и не проявил к происшедшему ни малейшего интереса.

Поезд тронулся. И пассажиры примолкли, оробев перед лицом смерти, представшей перед ними в ночи в образе бесформенного трупа при тусклом свете фонарей, как смиренное, но устрашающее предупреждение.

На Северном вокзале Ион Озун тщетно высматривал приятеля своими рысьими глазами. На перроне его не было. Не ждал он и у выхода, как это было условлено.

Видя, что его планы с первых шагов столь непредвиденно рушатся, Озун не решился уйти с вокзала, пока дважды не обошел все выходы, ресторан и залы ожидания, то и дело хватаясь за карман с бумажником — опорой дальнейшего существования и борьбы. Наконец он оставил сундучок и узел в камере хранения и отважился выйти на Каля-Гривицей[5], чувствуя себя растерянным, ничтожным и одиноким, поглощенным людским потоком.

Он перекусил в трактире, пропахшем мититеями[6], сидя среди босяков и жуликоватых оборванцев в надвинутых на глаза кепках,