Идущие стороной - Лев Самойлович Самойлов

нос, полные губы, выдающийся вперед упрямый подбородок, курчавые волосы... Глядя на молодого, полного жизненной энергии натурщика, Пронина облекала его в одежды своей творческой фантазии, щедро наделяла внутренним горением, облагораживала, возвышала. И вот — «Торжество разума», талантливое произведение, которое по праву приковывает к себе внимание посетителей салона.

«Значит, в искусстве можно лицемерить? — размышлял Кравцов. — Это похоже на двойную жизнь. В творчестве подниматься до больших высот, рваться в будущее, а в личной жизни оставаться обывателем, человеком вчерашнего дня? Нет, на лицемерии далеко не уедешь и долго на высоте не удержишься. Подлинной правды и подлинного мастерства в искусстве достигнет только тот, кто и сам — в жизни, в быту, в мыслях, в идеях — идет дорогой правды. Моральный урод, опустившийся человек не сможет стать мастером. Разрыв между творчеством и внутренним миром художника ведет к провалу. Пронина, скатившись в пьяное болото, потеряв веру в жизнь, не сумеет сегодня создать произведение, равное «Торжеству разума». И Рудин... Что у него за душой? Какие цели волнуют его, какие идеи зовут? Да и есть ли у него вообще какие-нибудь идеи?..»

Громкий разговор двух «модных» юношей привлек внимание Кравцова. Юноши остановились возле скульптуры «Торжество разума» и, не стесняясь, вспугивая строгую и торжественную тишину, перебрасывались замечаниями, репликами.

— Ну, как? — спросил длинноногий парень в пятнистой рубашке навыпуск. — Как тебе нравится эта штучка?

— Неоригинально! — пробасил в ответ круглолицый с бородкой, помахивая зажатой в руке курительной трубкой. — Слишком все ясно. Выпирает тенденция.

— Да, скучновато и примитивно, — согласился пятнистый. — Теперь нужны вещи, опрокидывающие старые представления об искусстве.

— Прониха еще держится за реализм. И забывает о задачах чисто эстетических.

Кравцова неприятно поразило слово «Прониха», и он готов был одернуть развязных молодцов, но сдержался.

— Профессионально, конечно, сделано неплохо, — снисходительно заметил пятнистый. — Но все ясно с первого взгляда. Значит, легко можно заменить фотографией. Еще Ренуар говорил, что если вы можете объяснить картину — это уже не произведение искусства.

Фамилию Ренуара он произнес медленно, в нос.

— Старик был прав, — подтвердил юнец с трубкой и неожиданно переменил тему: — А Севка Рудин ишь куда залез. Есть-пить надо, вот он и воплощает, так сказать.

— У него Прониха теперь во, в кулаке, — хихикнул пятнистый. — Будь уверен, скоро он ее наставит на путь истинный.

— Да, Севка не промах. Он действует точно... Математика!

Оба «ценителя» вялой, шаркающей походкой отошли от скульптуры, а Кравцов еще долго стоял на месте, стараясь уяснить, осмыслить услышанное. Его заинтересовали слова пижона с трубкой: «Севка не промах. Он действует точно». Что означают эти две фразы? Имеют ли они какое-нибудь отношение к случившемуся на Садовой улице, к следствию, которое он ведет?

***

В трехкомнатной квартире на Садовой семья Рудиных проживала несколько лет. «Мы здесь с незапамятных времен», — скучающе и томно говаривала мать, Серафима Петровна, забывая, что громадные многоэтажные дома вдоль широкой магистрали — от Курского вокзала до Колхозной площади — выросли не так уж давно, а до этого Рудины жили в деревянном ветхом домишке на Новорязанской улице.

Семен Федорович Рудин, ученый-географ, в свое время немало постранствовал, написал несколько исследований и монографий, а в последние годы путешествовал только по картам и атласам, не выходя за пределы собственного кабинета. Зарабатывал он прилично, имел дополнительные доходы: гонорары за книги, статьи, консультации и лекции по путевкам Общества по распространению политических и научных знаний. На жизнь хватало с лихвой, но Серафима Петровна, всегда стремившаяся «блистать в обществе», охваченная трудно излечимым недугом бессмысленного накопления вещей и увеличения цифр на сберегательной книжке, постепенно заразила и супруга. Сначала он сопротивлялся: «Ну зачем мне эта лишняя нагрузка?.. Не буду писать методичку, у меня своей работы хватает...» Но Серафима Петровна делала страшные глаза, укоряла мужа в лености, в нежелании позаботиться о благополучии семьи, и Рудин, махнув рукой, сдавался. А когда жена покупала себе шубу (третью по счету), а ему «боярскую» шапку или неожиданно притаскивала в дом блестящую «горку» для посуды или шкафчик из красного дерева с замысловатыми инкрустациями, Семен Федорович удовлетворенно потирал руки: «Нда-а, вещичка славная... Похоже на то, что я видел у сэра Грейли в Лондоне». Это звучало высшей похвалой в адрес неутомимой, заботливой супруги.

Сева был единственным сыном Рудиных, и Серафима Петровна, экспансивная, молодящаяся женщина, не лишенная той «сумасшедшинки», которой часто страдают матери единственного ребенка, превратила своего сына в этакого божка, которому самозабвенно поклонялась. С грудного возраста Севочка был, конечно, самым красивым, самым умным ребенком. Ему разрешалось все. «Севочка хочет... Севочке нужно...» И тут уж нежная мамаша превращалась в жадную стяжательницу и покорную рабыню. Ради удовлетворения желаний и прихотей сына она готова была извести и себя, и мужа.

Семен Федорович тоже любил сына, но предоставил все заботы о «наследнике» жене и был рад, если его лишний раз не тревожили ни сногсшибательной новостью, вроде: «Севочка сегодня ясно сказал: кошка бяка» (это в трехлетием возрасте), ни удручающим, патетическим воплем: «Учитель опять придирается к ребенку! Сегодня ему по истории поставили двойку» (это в тринадцатилетнем возрасте). А когда Серафима Петровна, отрывая супруга от раздумий о причинах передвижки льдов в Арктике, влетала в кабинет и оповещала: «Севочка хочет фотоаппарат!.. Севочке нужны часы!..» — Семен Федорович отбивался единственным, давно испытанным способом: выдвигал ящик письменного стола и молча указывал жене на пачку денег. «Бери, мол, по, ради бога, уходи скорее».

Два года назад Семен Федорович, благополучно перенеся инфаркт миокарда, вышел на пенсию. Ему уже стукнуло 65 лет, и он благоразумно решил отдохнуть и поберечься. К этому времени у Рудиных, неподалеку от станции Переделкино, усилиями Серафимы Петровны по-, явилась дача, обнесенная крепким, с железными пиками, забором, за которым зеленели сад и огород. К собственному удивлению Семен Федорович начал остывать к географии, зато все больше и больше увлекался «приусадёбным хозяйством», живо интересовался количеством собранных овощей, яблок, слив, придирчиво проверял цены на помидоры и огурцы и ухитрялся сбывать свою продукцию на местном рынке.

Тем временем Всеволод вымахал в рослого, крепкого парня с красивым, краснощеким лицом, с голубыми, насмешливыми глазами и резкими, грубыми манерами. Школу закончил с трудом, так как физике или истории предпочитал футбол и товарищеские вечеринки. Но аттестат зрелости все-таки «выцарапал», положил его на стол перед растроганной мамашей и получил за это в подарок модно сшитый костюм и лакированные туфли с узкими, острыми носами.

Молодой