Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

дороги немецкое кладбище. Над строем аккуратных березовых крестиков возвышается огромный центральный крест. Он сделан из высоких чернобелых березовых стволов с неободранной корой.

На перекладине — черная надпись масляной краской: «Камрады! Наш последний призыв: «Вперед!»

Фашисты заставляют агитировать за дело Гитлера даже мертвых.

Во всем выдержан строгий стиль. Кладбище воспринимается как мрачное художественное произведение. Ограда тоже сделана из аккуратных березовых жердей.

Но возле нее свалены как попало (это поработали уже наши ребята) кучи промороженных трупов фашистских солдат. Немцы сумели-таки заставить, чтобы мы их возненавидели.

30 марта.

Лес возле Мануйлова. Тут же, недалеко, деревня Щеч-кино.

Подтвердилось, что штаб нашей армии переехал в Глухую Горушку. Второй эшелон тоже снимается с места. Наше командование вывело КП из коридора, из самого узкого места немецких клещей, которые очень медленно, но неуклонно сжимаются, чтобы окончательно перекусить коридор

Уехала из Мануйловского леса редакция армейской газеты. Снялся с места и отдел культснаба. Мы остались одни в землянке: Коблик, шофер кинопередвижки, киномеханик и я.

Легкомыслие. Мы в лесу совершенно одни среди пустых землянок. До Политотдела тыла не менее полутора километров. Связи — никакой. Охраны тоже нет. Недалеко от нас второй батальон, но никто там нас не знает и, конечно, в случае какой-либо тревоги не предупредит.

Еще одна лунная ночь в лесу. Бухают батареи около развилки фанерного завода в Парфине. Если выйдешь на порог землянки и поднимешь голову — в прогалинах между верхушек деревьев чуть заметно в белесом от лунного света небе вздрагивают мгновенные вспышки от орудийных залпов.

У Коблика и у меня есть водка, она выдана нам из подарков от трудящихся тЫла. Но, против своего обыкновения, Коблик не прикоснулся к ней. Верный признак страха. А может быть, на него подействовал дневной разговор. Я сказал ему, что никогда не стал бы пить ради желания забыться, «залить свое горе» или ради чего-либо подобного. Особенно нестерпима для меня мысль быть убитым, когда сознание одурманено алкоголем. Точно так же считаю обидным умереть во сне, — словно тебя кто-то обманул. Хочу встретить смерть с ясным сознанием.

Шофер и киномеханик анекдотически, преступно беспечны. Машина одна-одинешенька стоит под открытым небом, и в ней — беспризорная винтовка, одна на четверых. Я заставил убрать ее в землянку, — так бы и ночевала в машине.

31 марта.

«Только дух слабого может сломиться от больших потрясений; человека сильного глубокие переживания могут лишь возвысить, сделать благороднее и целеустремленнее».

Хотел бы я послушать сейчас симфонию Шостаковича. Ойстрах напечатал о ней статью в «Известиях». Из нее я и взял цитату: это — слова Ленина

Надо напрячь все свои силы, чтобы сохранить в себе художника.

Ближайшая ниточка, за которую я хватаюсь, — родимый мой сын. Отсюда я и начинаю приучать себя к выкармливанию веры в будущее.

Были, конечно, и закаты зимнего солнца, чистые восходы, звезды, лес, поле и снег, голубоватый, как рафинад на изломе, но я проходил мимо всего этого глухой и слепой, потому что все ткани моего тела, все чувствилища, все человеческое существо мое было занято войной «на постой», во мне ни для чего уже не оставалось свободного места. На время я даже как бы отменил в своей жизни пейзаж.

Пейзаж для меня сейчас как книга, написанная на языке, которого я не понимаю. Я даже не пытаюсь ее читать. Только к «нашим неподвижным братьям» — отдельно стоящим деревьям — я не был равнодушен; рисунок их обнаженных ветвей, четко проступающих на фоне светлого неба, всегда меня притягивал, волновал.

1 апреля. Заробъе.

Вчера покинули тихий лес — с трудом. Уже точно договорились об отъезде, вдруг Коблик сказал:

— Я плохо себя чувствую, ложусь спать.

Теряя самообладание, я сказал ему:

— Никогда больше не поеду без командирских прав. Я бы вас всех просто по морде бил, вынул бы пистолет и заставил делать что надо. Вас вместе с Фрейдинзоном надо выгнать из армии!

— Вячеслав Александрович, вы даже не спросите, что у меня.

— Ну что у вас? Медвежья болезнь? От мысли, что надо ехать через Рамушево?

Немцы, стремясь через нашу армию прорваться к Демянскому котлу, пытались захватить именно Рамушево.

Я не дал спать Коблику, заставил его собрать вещевой мешок. Двинулись в путь ночью. Днем немцы бомбят.

И вот утро. Мы остановились на дневной отдых в деревне Плотица.

Чудесная погода. Солнце. Идет свирепая бомбежка соседней деревни. В нашей избе плачет маленький ребенок на руках у отца, кричит:

— Папа, немцы пламбят, дём в окоп!

Я вышел на крыльцо. От слепящего света солнца и синевы больно смотреть на небо. Там ноют пикировщики. Вот вижу — пикируют. Сыплется черное семя бомб. Над деревнею дым.

Возвращаюсь в избу. Минут через десять — всеобъемлющий нарастающий гул: резонирует вся изба, кажется, что на гул отвечает каждое бревно, бумага, которою застлан стол, вибрируют, зудят стекла в рамах, вибрируют листья фикуса и каждый волосок на головке ребенка, оставленного на полу.

Возвращается со двора отец, говорит, что насчитал семьдесят немецких самолетов.

Я опять вышел на крыльцо и увидел воздушную «психическую атаку».

Пикировщики шли четким строем, как бы намеренно медленно, в полном убеждении, что им ничто не грозит. Устрашающая, какая-то злая осиная черно-оранжевая окраска.

Бросали листовки. В синей пустыне неба листовки возникали как бы из ничего, вспыхивая вдруг ярко-белыми мотыльковыми роями, наискось сносимые ветром.

Страшное зрелище!

На горизонте эскадрилья повернула обратно и опять прошла над территорией нашей армии.

На Коблика это зрелище так подействовало, что он чуть не плакал. Каждый винтовочный выстрел в нашей деревне (всегда найдется кто-нибудь на земле, кто захочет отвести душу — хоть из винтовки «пукнуть» по нахальному немецкому самолету) — каждый такой выстрел Коблик воспринимал как что-то катастрофическое.

Мы обедали, когда появились пикировщики, и я вышел из-за стола с ложкой в руке. Считая самолеты, я помогал себе ложкой. Коблик крикнул:

— Бросьте размахивать своей ложкой!

Я опять грубо на него накричал: до чего страх может помрачить рассудок человека...

Около пяти часов вечера стали бомбить и нас. Коблик начал упрашивать меня пойти в укрытие, и я согласился.

Жалкая нора — щель на огороде. В это убежище забились, съежившись по углам, несколько колхозниц с малыми ребятами. Снаружи тает снег, и с потолка все время капает. В самом дальнем от меня углу прилажены в глиняной стенке две деревянные иконки.

Самолеты опять пошли в разбойничий облет по деревням. Женщины горячо, истово молятся. Они торопливо крестятся и тихо