Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Мальчик лет четырех тоже принимается торопливо, беспрерывно креститься. Он подражает жестам матери и тоже молится и просит: «Спаси и помилуй!»

Много дикой, своеобразной прелести видели мы во время движения по лунной предвесенней дороге. Попадались длинные участки, когда мы долго ехали в траншее, как бы прорубленной в голубом рафинаде: мраморные лунные кубики были нарезаны лопатами из снега и сложены вдоль дороги высокой стеной — выше борта машин. Это потрудились саперы и местные жители. Кое-где эти стены поразительно напоминали ограды в Крыму, сложенные из белого камня.

Накатанное резиной полотно дороги зеркально блестит против света. Если едешь прямо на луну, на нем сверкают, играют переливчатыми искорками ледяные корочки. А порою сверкнет зеркалом и вся поверхность поля, льдисто залакированного ночным морозом, сковавшим то, что успело расплавить за день мартовское солнце.

И все время неотступный запах бензина, необыкновенно острый на свежем воздухе и до того студеный, будто он порожден тем же самым морозом, от которого замерзли лужи на дороге и все поле покрылось ледяным пластырем.

А в ушах непрерывный шум и звон от усталости и непреодолимое, навязчивое желание умыться горячей водой, и обязательно с мылом, и выпить горячий чай, обязательно сладкий.

Избу нашего Политотдела мы отыскали в Козлове. Стояла глубокая ночь. Какой там чай, — зажигая одну спичку от другой, мы с трудом нашли себе местечко на полу. Всюду спали люди, где только можно было приткнуться,— большинство на грязном полу, кое-как притрусив его соломой. Спящими людьми были заняты все скамейки, все ящики с документами, все столы. На печке угрелись две старушки: хозяйка и ее сестра.

Воздух в избе, «давление атмосфер» вполне соответствовало известному выражению — «хоть вешай топор в воздухе». Но это не спасало от холода — сильно дуло из щелей пола.

Удалось поспать всего лишь каких-нибудь часа два. К утру под нами ходуном заходили половицы — народ начал подниматься.

Дикая головная боль: то ли не выспался, то ли в избытке нанюхался бензина за две ночи в дороге.

2 апреля. Козлова.

Восьмое отделение (по работе с партизанами и местным населением) работает под одной с нами крышей. Мы узнали, что в деревне Голузово, в десяти километрах от нас, стоит группа партизан, побывавшая в немецком тылу. Вечером идем туда — надо не упустить возможности, раз уж они попали на нашу территорию.

5 апреля. Козлова.

Видел в Голузове чудесных людей. Все мои представления о партизанах были нищенски бедны. Я многого не знал и о поведении немцев, об их политике среди местного населения.

Вот пример их изуверской хитрости. Они хотят изобразить Гитлера благодетелем: от его имени они раздают коров и лошадей, дарят их тем жителям, у которых нет ничего. По их расчетам, молва об этих добрых делах проникнет за линию фронта и облегчит их движение в глубь страны. Фокус заключается в том, что эти же самые коровы были отобраны у нашего же населения, только дальше от фронта, в тылу у немцев.

Проводят политику террора и щедрых подачек. Провокаторской агитацией (издается на русском языке фальшивая «Правда» и газета «За Родину») они внушают представление о том, что Красная Армия разбита и что для Советов все потеряно. За общение с партизанами — беспощадная расправа. Все это привело к тому, что появились предатели, из которых сформирован отряд для борьбы с партизанами.

А где же записи моих бесед с партизанами, где характеристики?

Где же запись о поразительном случае гибели четырнадцати партизан «от одной только галлюцинации», как сказал мне заместитель командира отряда?

Они погибли от голода. Отставали, гибли один за другим, постепенно. Большинству из них начинало мерещиться перед смертью изобилие еды и питья: один видел витрину магазина, другой — накрытый стол в теплой избе, третий, лежа на снегу, плакал, когда его пробовали поднять и заставить идти дальше, просил не трогать, дать еще немного погреться на теплой печи, на которой он лежит... А по пятам гнались немцы на лыжах.

Хотелось пить. Ручьи и речушки замерзли. Один из партизан ударил в лед прикладом автомата, чтобы добраться до воды, и тут же упал мертвым — автомат выстрелил.

Так и погиб весь отряд, кроме двух человек, один из которых рассказал мне этот случай. Но где же подробная запись? Потерял?

6 апреля.

Первый час ночи. Весь отдел агитации и пропаганды лежит вповалку на полу.

Начальник, Губер, включил радиоприемник. Душещипательная музыка, что-то парижское. Чувствую, нет, просто вижу, что никто не спит, но все молчат, каждый переживает что-то свое, домашнее.

Хочется спать. Скудный свет грязной керосиновой лампочки утомляет глаза. В радиопередаче какие-то наглые скрипки и вялые аплодисменты — вероятно, сытых людей— в оккупированном фашистами Париже.

Опять нет сил (от усталости, от недосыпания) записать о беседах в Голузове, о партизанах.

Все-таки запишу, чтобы не забыть, о сухарях. Рассказал наш агитатор Королев (это уже здесь, у нас в Козлове).

К перевязочному пункту на самой передовой подходит боец. У него перебита рука: висит на сухожилиях. Боец открывает дверь в землянку, где помещается пункт, и спрашивает:

— Здесь выдают сухари?

— Что ты, опомнись, какие сухари?! Ложись, сейчас перевяжем.

Раненый захлопывает дверь. Слышны его слова:

— Ничего! Получу сухари, тогда приду на перевязку.

Как раз сегодня я прочел в приказе нашего командарма о смертных случаях в 369-й стрелковой дивизии на почве недоедания и истощения (за февраль).

Сегодня же видел Остроя. Исхудал, помрачнел. Его порыдали вместе с политработниками на проверку организации обороны. В чертах его лица появляется что-то жесткое— видно, сказываются-таки допросы пленных. Юноша гибнет в нем на моих глазах.

10 апреля.

Только что вернулся из Вязок. Ходил в редакцию армейской газеты за письмами. Нет писем! Что такое? Последний раз мои родные писали мне почти два месяца назад.

Идти пришлось по извилистой Редье.

На Редье много луж поверх льда. Сильно тает и на усе-лах. На огородах обнажился из-под снега домашний скарб: самовар, швейная машинка, поднос, чугуны, круглые берестяные короба, гребни для расчеса льна и даже ткацкий станок. Все это вызывает щемящее чувство жалости.

Темным вечером по весенней, раскисающей дороге ходил в соседнюю деревню к бригадному комиссару Куницыну — начальнику Политотдела армии.

Как всегда, вход в комнатушку Куницына завешен байковым одеялом.

По эту сторону одеяла, на кухоньке, хозяйничает его адъютант Савинов, юный, но уже со стальным зубом из-под улыбки. Савинов угощает чаем политруков, которые вызваны к