Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Поростаев не сводит глаз с темного угла, оживился, обращается к начарту:

— Товарищ Кунак, подготовьте залп. Взять овраг и юго-восточную окраину Великого Села. Ждите. Только не заденьте своих.

Гасилевский, все время не выпускающий трубки из рук, говорит Поростаеву:

— Разнобой в сведениях о танках. С артиллерийского наблюдательного пункта сообщают, что все танки ворвались в деревню, а Петрученко говорит, что два подорвались, третий попал в ловушку.

— Уточните, Виктор Александрович. Я готовлю залп по оврагу и по Великому Селу. Не хватить бы по своим.

Казах:

— Бомбит, опять бомбит! Двенадцать «юнкерсов»...

Военком Ломоносов жил в блиндаже какой-то своей, обособленной жизнью. Для него был прибит к стене, ближе к входу, отдельный столик, правда, крошечный, как пюпитр дирижера, и на нем едва помещалась развернутая папка. Пропорционально размерам столика источник света у него был тоже крошечный: не стакан от снаряда, а патрон от противотанкового ружья.

Вряд ли Ломоносову было больше двадцати пяти—двадцати шести лет. Удивляло выражение его совсем еще юного лица: продолговатое, худощавое, большеглазое лицо, до странности ясное, почти счастливое, точно он ничего не замечал вокруг, точно на всем свете все обстоит превосходно. Между прочим, он был единственный, кто работал в блиндаже раздетый, в одной гимнастерке — ему почему-то не было холодно. В полумраке блиндажа резко выделялся его белый подворотничок. На лице Ломоносова — ни тени усталости, он моложе всех нас.

Ломоносов принимал донесения от информаторов, нескольким бойцам вручил партийные билеты, раздавал ротным агитаторам материал для политзанятий, тихо говорил с ними. Только один раз возвысил он голос, так что Поростаев глянул в его сторону. Ломоносов сказал какому-то агитатору, который стоял спиною ко мне:

— Возьмите себя в руки и научитесь слушать!

Держался он очень уверенно и, как мне казалось, немного любовался своей необычной ролью молодого военкома большой воинской группы.

Когда около Ломоносова никого не было, я подошел к его столику. Он обрадовался.

— Садитесь, товарищ Ковалевский,— сказал он.— Знаете, какая у меня радость? Сегодня утром я получил письмо от брата. Он у меня командир подводной лодки. Представьте себе, он вывез под водой мою мать из Севастополя. Можно сказать, вырвал ее из рук немцев, из рук смерти. Я считал ее погибшей. А ведь она у меня — единственная!..

Потом вдруг, быстро окинув взглядом блиндаж и как бы застыдившись, что говорит о самом себе, Ломоносов спросил:

— А вы разговаривали с генералом о боях под Москвой? Знаете, как он кормил обедом английского министра Идена?

Я рассмеялся и, разводя руками, сказал:

— Что вы! Ведь я только что познакомился со всеми вами.

Как раз в эту минуту Поростаев закричал в трубку:

— Балабуха! Говорит Поростаев... Надо огнем, нельзя живою грудью. Раз не доползли, зачем выдвигать новые эшелоны? Отведите в исходное положение. Распорядись подобрать оружие, ни одной винтовки не оставляй немцам. На дорогу посади «картошку»1. Похороны — сегодня ночью. Пополнение не должно видеть трупов.

Поростаев положил трубку. Ломоносов подошел к нему и попросил таким тоном, словно он был не военком, а домашний врач генерала:

— Товарищ генерал-майор, прилягте-ка!

Поростаев не обратил никакого внимания на его слова. Он сказал начальнику артиллерии:

— Дайте отсечный огонь! Балабуха просит опять «катюшу», дайте два залпа. Людям надо опомниться.

— Дмитрий Ефремович,— сказал начарт,— боюсь, что сыграю им похоронный марш. Я же могу накрыть своих.

— Бросьте шутить, полковник! Берите трубку, уточняйте координаты и немедля давайте отсечный!

Поростаев дотронулся до чьего-то сапога, который торчал кверху носком, на краю нар, сказал потеплевшим голосом:

— Виктор Александрович, посидите часа два.

Тут только я заметил, что на нарах каким-то образом успел уже заснуть Гасилевский. Его лицо было прикрыто ушанкой.

Стаскивая с себя полушубок, Поростаев начал объяснять Гасилевскому, который моментально стряхнул с себя сон и казался немного испуганным:

— Обстановка такова: наши части отошли на исходный рубеж. Теперь так... Широкого наступления с рассветом предпринимать нельзя,— нет снарядов. Теперь так... Узнать, если Великое Село взято, действительно взято, тогда во что бы то ни стало надо наступать. Если же они нюхаются и лежат — попытаться одной только разведкой. Теперь так... Фурсин ставит задачу: во что бы то ни стало поддержать Морозова ’. Просит нас подумать, дать свои соображения. Утром будет звонить.

Гасилевский поднялся и сел к телефону. Поростаев бросил на его место свой полушубок и сказал, укладываясь:

— Будем считать, что это отдельное купе.

Натянув полу полушубка себе на голову, Поростаев проговорил так тихо, что, кроме меня, сидевшего на краю нар, никто его не услышал:

— Однажды поп и раввин ехали в очень мягком вагоне...

Я потерял представление о времени — давно не смотрел на часы — и, когда вышел наверх из блиндажа, стояла уже кромешная тьма. Только с помощью часового я мог найти тропинку и отойти от блиндажа немного в сторону. Когда я спустился обратно, в блиндаже бодрствовал только Гасилевский. Ломоносов тоже успел заснуть на нарах, начальник артиллерии куда-то вышел.

— Присаживайтесь,— пригласил меня Гасилевский, показав на чурбачок рядом с собой.

Я спросил:

— С кем же мы воюем, товарищ полковник? Могу вам признаться: я до сих пор толком так и не знаю, что такое Демянский котел.

Гасилевский недоверчиво взглянул мне в глаза, потом сказал:

— Ну что ж, доставайте ваш блокнот — будем вместе коротать ночь. На сегодня спектакль закончен.

Он достал с полочки, приколоченной над столиком, другую карту — на двухверстке, которая весь день лежала перед ним и Поростаевым, котел на вмещался. Придавив один край карты светильником, а другой — локтем, он принялся терпеливо, как школьнику, объяснять мне:

— Вот этот круг, вычерченный синим карандашом,— это и есть Демянский котел. Тут варится в собственном соку около девяноста тысяч немецких солдат и офицеров, в том числе эсэсовская дивизия «Мертвая голова». Теперь понимаете, почему нам этот котел дорог? Грубо говоря, котел имеет сто километров в длину и пятьдесят — в ширину.

Командует попавшей в котел 16-й армией крупнейший прусский помещик, генерал фон Буш. До войны он был начальником русского отдела генерального штаба германской армии. Эта бестия хорошо знает русский язык. В котел попал и любимчик Гитлера граф фон Брондорф — он командует вторым корпусом. Вот вам ответ на вопрос, что такое Демянский котел.

Гасилевский продолжал:

— Теперь кого же Гитлер бросил им на выручку, кто должен освободить их из окружения? Это