Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

время позавчерашнего боя они уже были насмерть поражены осколками и держались только на волоске: едва ветер дотронулся до них одним только пальцем — лес сразу же зашевелился, захрустел, затрещал, начали валиться сучья и ветки, и рушилось то одно, то другое огромное дерево.

Не помню, кто сказал о деревьях: «Это — наши неподвижные братья». И вдруг в одно мгновение я начал ощущать лес по-другому; только что это была надежная, как стена, защита от врага и с земли и с воздуха, а теперь ты лихорадочно оглядываешься по сторонам — как бы вырваться на опушку, как бы не вдавило тебя дерево в раскисшую землю.

Я сделал для себя открытие: идти надо там, где грязь пожиже,— там легче, а где кажется суше — грязь еще неотвязней, цепче хватает за ноги.

В лесу много воронок, вровень с краями они залиты рыжей водою. На краю одной из них вбит кол с фанерной дощечкой, на ней химическим карандашом сделана свежая надпись: «Здесь погребены погиб, кр. и к. особ. 121» (погибшие красноармейцы и командиры особой 121-й бригады).

В другой воронке видны полузасыпанные трупы. Кровь на повязках у погибших становится от воды нестерпимо яркой, словно человек умер, а его кровь еще продолжает жить и зовет к отмщению.

Полой воды с каждым часом прибывает все больше и больше. Только мы вернулись на КП — звонок из второго батальона: батальон окружило водою, и он теперь на острове. Ширина разводья — двести метров, глубина — до двух метров. В расположении батальона остались шалаши местных жителей из какой-то деревни. Все пухнут от голода, дети мрут. Балабуха приказал притащить сюда, за десять километров, с Ловати лодку, чтобы ночью вывезти с острова всех жителей и поддерживать связь с батальоном. Он саКт позвонил на полковую батарею, чтобы прислали коня тащить лодку. Но оказалось — там ЧП: рухнувшей сосной сломало спины двум лошадям. Балабуха сказал военкому батареи:

— Смотри, только не погнои мяса, не жадничай: своих людей накорми, а остальное отдай во второй батальон — он поплыл. Позвони туда Рубцову, скажи, чтоб сейчас же с ездовым пригнал вброд Балабухе лошадь. Скажи, что колхозников накормим — пришлем в лодке мяса. Бойцам тоже на шашлык хватит. Не было бы счастья, да несчастье помогло!

Пока мы ходили с Балабухой на передок, пришел приказ из штаба армии — укомплектовать химвзводы и команды истребителей танков. Балабуха вызвал своего заместителя по строевой и сказал ему:

— Отобрать для химроты самых убогих: слепых и глухих, а в истребители танков — самых лучших бойцов.

Ночевать я остался у Балабухи, и все, что вы сейчас читаете, я у него в палатке и записал.

16 апреля.

Только что позвонил от Поростаева Гасилевский, сказал Балабухе, чтобы не дремал,— немцы повели наступление со стороны Онуфриево, лезут на Семерникова.

— У меня не пройдут,— ответил Балабуха,— у меня — вода!

Мне захотелось к Поростаеву, в его душный сырой блиндаж. Я видел уже, как он руководит наступательным боем, а как он отражает атаки, каков он в обороне?

Но на минуту я заколебался: что же я лезу в нору и прячусь под землей, а не пойти ли мне к артиллеристу-наблюдателю, ведь оттуда Онуфриево видно как на ладони?

Балабуха меня грубо одернул, куда девалась его старомодная вежливость. Он сказал:

— Товарищ писатель, это вам не бой быков! Вам приказано писать историю, ну и пишите себе. Я могу вам дать бумагу, перо и чернила, а то, я вижу, вы царапаете карандашиком. Для потомства карандашик — это не инструмент. Если вы пойдете к наблюдателю, я прикажу вас вернуть с полдороги — вы будете там только путаться под ногами, мешать.

Я не обиделся на Балабуху,— черт с ним, в конце концов, может быть, с его стороны это добрая отеческая забота в такой изящной упаковке. Но завтракать с ним я отказался. Поблагодарил за то, что вчера он подарил мне так много своего времени, попрощался и ушел голодный.

Не успел я отойти от КП и километра, меня догнал ординарец Балабухи и протянул какой-то сверток в газете.

— Полковник приказал передать вам!

Это был здоровенный ломоть хлеба и кусок сала толщиной в три пальца. Я сглотнул слюну, и мне стало стыдно — захотелось вернуться обратно и обнять старика.

Я достал перочинный нож и честно разделил подарок пополам с бойцом. Сразу прибавилось сил: на свежем воздухе хлеб и сало были необыкновенно ароматны, как будто мы с бойцом прожевывали не кусок свиньи, а вкушали эликсир для продления жизни.

Покончив с этим делом, ординарец сказал, взглянув на мою шпалу:

— Спасибо, товарищ старший политрук! Теперь не так тяжело будет дожидаться второго фронта.

Вырвав из тетради страницу, я отправил с ординарцем записку Балабухе:

«Ваша доброта войдет в историю Ударной армии, даже несмотря на то, что я пишу карандашиком».

Прошу передать эту тетрадь в Политотдел армии, а затем моей семье: Москва, Чистые пруды, д. 23, кв. 3.

В. Ковалевский

У порога в блиндаж Поростаева стоял начальник артиллерии полковник Кунак. Оказывается, он курит, а я-то думал, что они все четверо подобрались некурящие: Поростаев, Гасилевский, Ломоносов и Кунак. Стоит прислонившись к косяку, греется на солнце и курит. Вышел без шапки — на солнце блестит его безукоризненно прямой пробор в черных, как вороново крыло, волосах.

Увидев меня, он спросил не очень любезно:

— Товарищ историк, почему вы ходите один?

Я ответил:

— Товарищ артиллерист, я неплохо ориентируюсь на местности. Если меня проведут один раз, то второй раз провожатого не требуется.

— Не в этом дело. Сегодня ночью немцы сбросили здесь диверсантов на парашютах. Восемь мы выловили, а девятый, сукин сын, еще где-то шатается. Я не знаю, о чем вы пишете, что у вас в полевой сумке, но если она попадет в руки к немцам — вряд ли это нам поможет.

Чувствуя в словах полковника иронию по поводу моих занятий, я не знал, как ему ответить, и на всякий случай сказал:

— Однажды поп и раввин ехали в мягком вагоне...

Полковник рассмеялся, отступил от входа и пропустил меня в блиндаж, как будто я сказал ему пароль.

Поростаев был в прекрасном настроении — атака немцев отбита с громадными для них потерями, захвачены пленные. Жаловался он только на сырость в блиндаже: болит голова, болят ноги,— он все время с мокрыми ногами.

— Египетская работа!