Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

тоже в ногу. Этот — верхом. Он колотит, шпорит лошаденку здоровой ногой, но та — ни с места. Остановилась посреди дороги, рядом с черной немецкой грузовой машиной, все ее ноги увязли в цепком глинистом месиве.

— В чем дело? — спрашиваю.

— Не идет — присохла!

Лошадей у нас каждый день десятками сшибает с копыт бескормица. Эта сейчас тоже упадет и заплывет грязью.

Я не спрашиваю раненого, как он угнал лошадь и куда держит путь,— это бессмысленно. Помогаю ему с острого хребта несчастной скотины перебраться на разбитую машину. Он просит сказать о его бедственном положении в медсанбате, в деревне Веряски, через которую лежит мой путь.

За сутки мне попалось навстречу только два артиллерийских передка со снарядами. Каждый тащила шестерка взмыленных, измученных коняг.

В лесу, около Балабухи, мне говорили артиллеристы, что они снабжаются сами: то там, то здесь находят по кюветам снаряды — немецкие или наши. Один боец нашел в лесу неповрежденную пушку — ее тотчас же поставили на огневую позицию.

Грязь, грязь, грязь... В кустах струится переполненный снеговою водой поток и стоят вмерзшие в еще не размытый потоком лед розвальни. На них как бы спит человек, левую его ногу обмывает ручей, а он не шевелится, лежит без движения. Честное мужицкое лицо со спокойным выражением хорошо поработавшего человека, который заслуживал отдых.

18 апреля. Козлова.

Я вернулся наконец к себе и сразу узнал о самом последнем ЧП. Наш киномеханик Востряков, большой сердцеед и совратитель девиц, решил принять утром солнечную ванну. Он лег на солнцепеке под стену амбара и блаженствовал, наигрывая «На позицию девушка провожала бойца». В это время самолет У-2 сбрасывал для штаба армии продовольствие. Мешок с сухарями раздробил Вострякову ногу и сломал баян.

Коблик обрадовался моему возвращению, он смутил меня каким-то пристальным взглядом — напомнил мне этим раненого на лошади. Мне стало как-то не по себе, словно я должен был привезти ему ответ на какой-то очень важный, мучивший его вопрос и забыл это сделать.

Может быть, для того, чтобы оттянуть время и догадаться, что я ему должен, я спросил:

— Вы знаете анекдот: «Однажды поп и раввин ехали в отдельном купе мягкого вагона»?

— Знаю,— ответил Коблик, неожиданно покраснев.— Но ведь это совсем не смешной анекдот.

— Все-таки расскажите, в чем там соль?

— Раввин попросил проводника разбудить его, чтобы он не прозевал свою станцию. Потом он разделся и лег спать. То же сделал и священник. Он повесил свою одежду на ту же вешалку, на которую повесил свою одежду раввин. Проводник сдержал слово, разбудил. Но раввин второпях надел на себя рясу священника и его шляпу. Потом взглянул на себя в зеркало, испугался и закричал: «Мерзавец, кого же он разбудил?»

Рассказав этот «совсем не смешной» анекдот, Коблик вдруг громко расхохотался.

— Правда, глупо? — спросил он, успокоившись.— Но я ждал от вас, Вячеслав Александрович, совсем не этого. Вы знаете, что нам грозит окружение?

— Знаю.

— И что же вы думаете?

— Всюду, где я шел, непролазная грязь и вода, грязь и вода. Немцы до сих пор не освободили свою окруженную шестнадцатую армию. Как же они смогут окружить нас? Я этому не верю.

Меньше всего я знаю главное действующее лицо нашей трагедии — рядового бойца.

20 апреля. Козлова.

Мои новые сапоги сгорели в воде и в грязи. Пришлось идти не в АХО, а на поклон к местному старичку сапожнику. Он обещал надергать старых гвоздей из дранковой крыши, пообкусать их до нужного размера и подковать меня.

Кстати о быте. Самолеты, танки, радио — и тут же ручная мельница, на которой перемалывают на муку ржаное зерно. Если бы в театре нужно было создать иллюзию эскадрильи пикировщиков — лучшего механизма не надо: звук каменных жерновов ручной мельницы не раз обманывал меня, заставлял смотреть на небо.

К «сервировке» нашего стола относится топор, которым два батальонных комиссара (Губер и Фрейдинзон) разбивают на столе косточки от компота.

21 апреля. Козлова.

Ровно месяц, как немцы начали наступление, чтобы выручить свою 16-ю армию. Получив по воздуху боеприпасы, она теперь и сама зашевелилась, рвется навстречу своим.

Миссан оставил Рамушево. Разделяет обе немецкие группировки почти одна только Ловать, и вот-вот они соединятся.

22 апреля. Козлова.

Уже несколько дней не читаем газет. Наши полуболот-ные аэродромы раскисли,— самолеты влипают в них, как мухи на листке клейкой бумаги. Колесный транспорт тоже в параличе — водою унесло несколько мостов.

Отвратительно получилось с новыми аттестатами для семейств политработников. Почта лежит на полевой станции с 13-го числа, вместе с нею лежат без движения и денежные аттестаты.

Если мы попадем в окружение, наши семьи будут бедствовать без аттестатов. С 1 мая в тылу будут выдавать деньги только по новым аттестатам. Делается для того, чтобы отсеять убитых и пропавших без вести. Семьи убитых и пропавших без вести будут получать пенсию.

Сегодня в сумерках вышел посидеть на крыльце нашей избы с художником-прикладником Рубельниковым. Он учился в Москве в специальной мастерской, которая готовила кадры для будущего Дворца Советов, а до этого окончил в Ленинграде строительный институт. У нас Рубельни-ков работает инструктором при походном Доме Красной Армии.

За участие в войне с Финляндией Рубельников награжден орденом Красной Звезды. В нашем отделении такого ордена ни у кого еще нет. Он командовал диверсионным отрядом из первокурсников ленинградских вузов. Ему едва ли больше тридцати лет, но он немало испытал и умеет превосходно рассказывать. Вот история, которую я от него узнал.

В устье Вуоксы, там, где она впадает в озеро, есть небольшой каменный островок. На нем — дот, один из тех «миллионных» дотов, на которые финны затратили огромные деньги, трехэтажный, со складами под землей...

Лед перед островом был покрыт многими трупами наших лыжников. Все попытки овладеть островом были безрезультатны. Пришлось их прекратить. Для атак было выбрано новое направление, левее острова, и Рубельникову с его отрядом было поручено держать оборону против острова, сковывать финнов.

Рубельников направил разведку, приказав как можно ближе подобраться к острову. Она дала результат: два разведчика приволокли русского белогвардейца-полковника.

Рубельников жил в захваченном у финнов комфортабельном блиндаже: обои, мягкая мебель, ковер, на столе лампа под зеленым абажуром.

Когда полковника ввели в блиндаж, он сразу же уселся в кресло, не спрашивая разрешения. Рубельников был поражен тем, какая птица попала в его руки (на полковнике была шинель царского образца), но делал вид, что совершенно не замечает полковника.