Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Я отлично понимал, что на этот вопрос Рубельников сразу ответить не сможет.

Что касается меня, кое-что мне здесь ясно — я читал «Войну и мир», «Севастопольские рассказы» Толстого и его же рассказы о войне на Кавказе, что, можно сказать, составляет русскую энциклопедию храбрости, стойкости и воинского самопожертвования. Но я жажду найти и понять корень этих вещей в живом человеке, в человеке, которого я знаю, которого можнов прощупать со всех сторон и который может стать героем моей книги.

— Трудно на это ответить, товарищ капитан,— сказал Рубельников.— Это как-то само собой получается. Об этом никто на войне не задумывается.

Сказал — и замолчал, и все-таки задумался.

Я часто задаю людям этот вопрос, так же как и вопрос: «Какое у вас первое воспоминание о вашей жизни?»

Рубельников как бы очнулся:

— Что вы меня-то спрашиваете? Наверно, умные люди уже не раз вам отвечали? Я, откровенно говоря, не любитель душераздирающих вопросов, мне больше нравится, когда «да» или «нет», и больше никаких гвоздей!

Я сказал:

— Конечно, отвечали мне и умные люди, но все как-то у них уж очень официально-программно получается: правильно, а чего-то главного, сокровенного не получается.

Полковник Балабуха не совсем понял мой вопрос, ответил только за себя: «Какая сила держит меня на переднем крае? Чувство долга, ответственности. А какой у меня выбор? Допустим, все бегут, осталось тридцать пять бойцов. Выход у меня один — остаться с ними тридцать шестым!» Хорошо говорит и наш лектор Коблик: «Народ со времени революции испытал колоссальное количество трудностей, были годы тяжелых лишений. Появился наконец проблеск. Жизнь стала лучше. Народ теперь остро ощущает ужас возможных потерь, угрозу даже полного уничтожения от фашистов,— вот он и дерется, стоит насмерть, не хочет отдавать того, что получил!» Таких ответов мне мало. Хочется заглянуть в самую душу человека, докопаться до самого дна, до истоков.

Я замолчал. Теперь заговорил Рубельников.

— В минуты смертельной опасности мне никогда не приходило в голову, что меня могут расстрелять перед строем —• за то, что не сумел заставить бойцов идти в атаку или сам в чем-то оплошал. Не боязнь наказания делает меня стойким, а я бы сказал — наоборот: возможная награда, похвала за удачу — вот что приходит в такие минуты в голову. Тебя все считают юнцом, а ты вот что сделаешь, вот чего добьешься, и тогда все узнают, какой ты молодец!

Перед боем появляется азарт охоты. В азарте хочется перехитрить врага, какого там нибудь финского офицера, который считает тебя лаптем. Огромную роль, конечно, играет и мнение товарищей — не хочешь упасть в их глазах.

Я, кажется, даже покраснел в темноте,— к лицу прихлынула кровь, словно на меня дохнул теплый ветер,— так обрадовало меня то, что сказал Рубельников. Вот он и назвал три причины: не боязнь наказания, а жажда похвалы, «азарт охоты» — оказаться сильнее врага, взять над ним верх,— пусть знают, что я никого никогда не подведу. ■ •

24 апреля. Козлова.

Пробую писать рассказ, малюсенький рассказ для нашей армейской газеты. Есть постановление ЦК — сократить размер всех армейских газет (из-за экономии бумаги). Наша «На разгром врага» теперь выходит на двух полосах. Мучительно трудно писать кратко: дикое несоответствие между размерами того, что переживаешь, и местом, отведенным тебе на газетной полосе. Рассказ не получается.

25 апреля. Козлова.

До сих пор не могу понять наше отделение агитации и пропаганды как единое целое. Мы никогда не бываем в сборе все вместе. Основной смысл существования агитаторов и пропагандистов — быть среди бойцов и командиров там, впереди, а не здесь.

Больше всего времени я провожу с Кобликом и Губером, они как бы олицетворяют для меня все наше отделение, а ведь это неверно. Много часов провел я в беседах с Рубель-никовым, но и это еще не все. Есть у нас инструктор по распределению печати, политрук Торчаков. Неотъемлемая принадлежность нашего отделения киномеханик с передвижкой— этот, конечно, вечно кочует.

Не засиживаются у нас и Королев с Артемьевым — два очень своеобразных агитатора, оба волевые и оперативные, но люди несхожие, хотя и тот и другой до войны были заняты одной и той же мирной профессией: оба преподаватели. Артемьев — москвич, преподавал в старших классах Конституцию СССР, Королев — сельский учитель. Его специальность — история России.

У Артемьева великолепная выправка, словно он всю жизнь был военным человеком. Ему удалось быстро сбросить внешность мирного педагога и сразу же приобрести воинские навыки: аккуратен, подтянут. Роста небольшого, но осанка солидная. Артемьев обладатель счастливого характера— никаких загадок для этого человека не существует, все в жизни ему давно уже понятно.

Старший политрук Королев гораздо глубже Артемьева — всегда задумчив. И по внешности это совершенно иного склада человек—сразу бросается в глаза, что Королев до войны никогда не был в рядах армии. Если в АХО выдадут гимнастерку немного мешковатую — никогда не пойдет следом за Артемьевым в госпиталь, чтобы в команде выздоравливающих гимнастерку пригнали бы ему по фигуре,— сойдет и так.

Вчера Губер сказал мне, что Королева очень часто упоминают в политдонесениях из полков и дивизий: хвалят его беседы и просят прислать к ним его еще раз. Куда бы Королев ни пришел — он сразу же становится своим человеком, желанным, раскрытым для душевной беседы.

Губеру повезло — у него хорошие помощники: грамотные, многоопытные — никто из них не подведет его. Один Коблик чего стоит. Его академические знания и партийное, безошибочное чутье — счастье для Губера. Не вполне ясен пока мне один только старший политрук Урюпин, тоже наш агитатор — нервный, какой-то дергающийся, неспокойный человек. А в общем наше отделение, по-видимому, вполне здоровый, весьма полезный в армии организм. Даже Губер, расплывчатый добряк и слабо организованный человек, из-за глубоко въевшейся в него штатской сущности, добросовестно исполняет то, что ему поручено.

27 апреля. Козлова.

Вчера первый раз в жизни я выступал как пропагандист. Сделал инструктивный доклад для младших политруков,— их направляют встречать новое пополнение. Я говорил им о традициях, об истории нашей Ударной, но увлекся и рассказал кое-что о международном положении.

Слышал, как Коблик, оставшись вдвоем с Губером, сказал ему (меня от них в избе отделяла только дощатая перегородка, не доходящая до потолка):

— У нас в Политотделе десятки политработников и только два человека беспартийные: машинистка и писатель. Я когда-нибудь дам ему рекомендацию, дам с удовольствием.

— Тише,— прошептал Губер,— неудобно, ведь