Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

И верно, во всем Политотделе только я беспартийный. Иногда у меня бывает такое чувство, словно я всех обманываю, потому что подавляющее большинство, а в частях абсолютно все просто не знают, что я беспартийный,

29 апреля. Козлова.

Членовредительство, самострел немцы называют «выстрел на родину».

Сейчас отправляемся вдвоем со старшим политруком Урюпиным, инструктором по пропаганде, «встречать пополнение», как сказано в моем командировочном удостоверении. Ходить по фронтовым дорогам в одиночку запрещено. Лесная сторона — раздолье диверсантам. Несколько раз кое-кого из начсостава убивали из-за угла.

Получили на три дня паек: по 600 граммов сухарей, 600 — мяса, 1800 — картошки, 60 — махорки и две коробки спичек; соли и сахара в АХО нет — не дали. Курево я, конечно, отдал Урюпину.

Губер чем-то заболел — лежит в углу под иконами, и его трясет, как в лихорадке. Но все же он пожелал меня напутствовать.

— Дорогой мой, не буду говорить с вами как начальник с подчиненным, не такие мы с вами люди. К нам идут резервы, пополнение. Это приказ Ставки: непрерывно подводить резервы, не давать немцам передышки. Не считайте, что ваша задача сводится только к тому, чтобы рассказать новичкам историю нашей армии, передать им наши боевые традиции. Изучайте людей — вот о чем я вас прошу. О чем они думают, что говорят. Каков состав пополнения, возраст, что за люди. Вы же понимаете, что от этих резервов будет зависеть результат боев. Прошу вас. изучайте людей.

Для меня это — самое главное стремление.

6 мая. Козлова.

Поход очень удался.

Великолепны названия деревень, где мы побывали: Рыто, Жирки, а дальше — по реке Робья: Гарь, Хмели...

Что сказать о резервах, о пополнении? Голодные люди, измотанные долгими переходами по раскисшим весенним дорогам. Их сначала надо накормить, а потом разговаривать. Почти во всех частях, куда попадает пополнение, очень тяжело с продовольствием.

ф

Несмотря на заслоны, выставленные, чтобы люди не питались всякой дрянью и не заболевали бы от этого, бойцы повсюду пробираются к ближайшим деревням и ковыряют, копошатся на пепелищах, отыскивая старую картошку или остатки конины.

Сколько раз я видел эти серые — под цвет оттаявшей почвы— группы человек по пять-шесть, которые разбирают закопченные кирпичи, разгребают золу, просеивают между пальцев землю — не попадется ли картофелина! Еле шевелятся, лица у все одноцветные, губы синеватые.

В какую деревню ни зайди, всюду — в избе, в землянке, на подоконнике, на столе, на полке,— всюду валяются разноцветные гитлеровские листовки. Никогда я не видел раньше такой массы листовок на полях и в лесу. Мы с Урюпиным устали нагибаться, подбирать эту дрянь и рвать на клочки.

О эти весенние дороги под Старой Руссой!

Группе Поростаева и боепитание и продовольствие плывет на малюсеньких плотиках по Ловати. Против течения они не возвращаются,— на смену им сколачивают новые. Кое-что сбрасывают над дивизиями самолеты.

Я получил наконец письмо от своих из Казани, из Москвы тоже получил.

Первое мая мы отпраздновали в деревне Рыто, в третьем батальоне 27-й стрелковой бригады. Ночевали у военкома батальона Смолянова. Накануне нашего прихода он сбил из снайперской винтовки немецкий воздушный разведчик «фокке-вульф», который наши бойцы прозвали «костыль».

Нельзя без смеха смотреть на противовоздушную установку Смолянова и на то, как он прицеливается по летящему врагу, стараясь сообразить, какое надо взять упреждение, чтобы самолет напоролся на бронированную пулю.

Прямо против избы в землю вбит кол чуть потолще оглобли; на высоте человеческого роста на кол насажено колесо от телеги — оно вращается на колу, как на оси; к колесу привязана винтовка с оптическим прицелом. Все!

Второго самолета военкому Смолянову с такой техникой, конечно, не сбить, но и за один если не орден, то уж медаль он наверняка получит. Недаром среди бойцов ходит поговорка: «Смотри, орден летит!» — намек на то, что если собьешь фашиста — получишь награду.

Много шуток и острот по поводу удачного выстрела: Смо-лянова прозвали «Подколесин», хотя внешне он чем-то похож на Наполеона. Говорят, что немцы теперь боятся летать над Рытом, делают обход, чтобы Смолянов их не «колесовал».

В деревню Рыто мы добрались с Урюпиным только к ночи. Надо было найти начальника гарнизона,— он должен был, как полагается, указать нам место для ночлега. Когда мы подошли к его избе, из окон, забитых фанерой, неслись арии, сначала из «Кармен», потом из «Фауста». Кто-то, дурачась, пел их душераздирающим тенором. Потом грянул разухабистый хор. Концерт слушал под окном часовой.

Заляпанные до колен грязью и смертельно уставшие, мы попросили часового доложить о нас. Он исчез в сенях, и, как только поднялся в горницу, так все мгновенно умолкло. Но только на минуту. Едва Урюпин переступил порог, как сразу же раздалось неудержимое:

— Ого-го-го-го-го!!!

Это орал сам военком Смолянов, протянув для объятий свои смуглые маленькие руки. Оказывается, они вместе с Урюпиным кончали в Ленинграде курсы комиссаров при высшем политучилище имени Энгельса. Смолянов — он и есть начальник гарнизона в Рыте, он же исполнитель арии тореадора и прочего репертуара.

Фамилия у военкома удачная: это необыкновенно смуглый черноволосый человек невысокого роста. Смуглость его странного рода: она захватила даже белки глаз, как бы слегка закоптив их, и наложила тусклый, матовый налет на все остальное—волосы у него тоже сухие — без блеска; губы почти черные, цвет ногтей тоже удивляет — кажется, что этот человек поражен бронзовой болезнью. Между тем поступь бодрая, выправка бравая, острый нос с горбинкой и большое сходство с Наполеоном, которое забавно противоречит с постоянной склонностью Смолянова к шутовству.

Вот он грубо кричит на подчиненного, «протирает с песочком», кроет его матом — и вдруг тут же отмочит остроумную шутку и при этом не меняет грозного вида, отчего шутка, по контрасту, становится нестерпимо смешной. Она золотит пилюлю, и от этого «вселенская смазь» переваривается подчиненным гораздо легче.

С подчиненными у Смолянова прекрасные отношения. Он справедлив и любит советоваться с товарищами. Это артельный человек. Его уважают, несмотря на сумасбродные чудачества, и даже любят. В боевой обстановке Смолянов бесстрашен, бойцы за ним идут куда угодно.

Народ в лесу повеселел. Чуть-чуть увеличили паек бойцам к Первому мая, и уже на опушке кое-где слышны песни. Поздней ночью, выйдя из избы Смолянова, я увидел небольшой костер за околицей, недалеко от братской могилы. Пришел туда. Возле костра сидели казахи. Один из них выбивал такт, ударяя ложкой, как в бубен, по солдатскому котелку, начищенному до блеска. Все остальные казахи, не сводя