Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

— Здравствуйте.

Полковник не сразу ответил, но все же пересилил себя:

— Здравствуйте.

— Как же это у вас сорвалось? — спросил Рубельников. Полковник ответил:

— Вот я как раз сижу и думаю: как это так у меня сорвалось?

Помолчали.

Вдруг полковник начал кричать:

— Мальчишки! Желторотые! Воевать не умеете!

Рубильников оторопел, но тут же перебил полковника:

— По-моему, не я попал к вам в плен, а вы у меня сидите. Так что воевать как будто мы умеем.

На минуту полковник замолчал, но взорвался опять;

— Мальчишки! Вы же годитесь мне в сыновья!

— Погодите, погодите, пока что таких отцов мне не требуется.

Оба закурили. Полковник был удивлен, что его не пристрелили по дороге в блиндаж, и попросил о «солдатской услуге» — не тянуть канитель и как можно скорей расстрелять его. Настроение у него изменилось, когда он узнал, что Рубельников учился в том же самом строительном институте, в котором учился и полковник. Больше всего его поразило, что живы даже некоторые старики преподаватели, которых он хорошо знал.

— Что же теперь вы намерены делать? — спросил полковник.— Остров вам не взять, вы уже обломали об него зубы.

— И все-таки нам приказано взять остров,— сказал Рубельников.

— Это вам не удастся!

— Не нам, так другим. Но мы будем атаковать. Приказ

для нас — закон. В моем отряде прекрасные ребята-студен-ты, полные чудесных стремлений, беззаветно преданные Родине. Русские люди, русские юноши, способные на любой подвиг. Если вы истинно русский человек, вы предотвратите их гибель. Ведь каждый из них годится вам в сыновья. Вот для вас прекрасный случай сделать хорошее, благородное дело! Помогите нам овладеть островом.

Полковник надолго замолчал. Он выкурил несколько папирос, потом сказал:

— Хорошо, я могу вам помочь. Но ведь вы не согласитесь сделать то, что нужно для этого.

— Почему же нет? — удивился Рубильников.

— Потому что...

Полковник замялся.

— Что вам надо?

— Надо, чтобы вы меня отпустили на свободу...

— Пожалуйста! — ответил Рубельников, как бы удивляясь тому, что полковник так мало просит.— Что-что, а это в моей власти.

Риск был ужасный. Но что-то в глазах у полковника было такое, что позволило Рубельникову решиться.

В условленное с полковником время он пополз со своими людьми к доту, оставив часть отряда для прикрытия.

Полковник выполнил то, что обещал: гарнизон дота был заперт в каземате, а все люки задраены. Отряд Рубельни-кова захватил островок.

Потом Рубельников отвел полковника в штаб полка и доложил о «чрезвычайном происшествии». Командир полка решил, что случай из ряда вон выходящий: захват острова так меняет обстановку, что об этом немедленно надо доложить комдиву.

В штабе дивизии комдив усадил Рубельникова с полковником в машину и сам отправился с ними в корпус. Дальше, к командарму, Рубельников уже не захотел ехать, взмолился, чтобы его отпустили в отряд, потому что от корпуса до штаба армии — сорок километров.

Рубельникова представили ко второму ордену, но он до сих пор его еще не получил.

Через день — опять вечером — Рубельников предложил

мне сыграть в шашки. Я согласился, хотя терпеть не могу этой игры,— пропасть между ними и шахматами глубже, чем между роялем и балалайкой.

Когда мы сыграли партию, я спросил:

— Какое у вас самое первое воспоминание? Что вы помните самое-самое первое в своем младенчестве?

Он усмехнулся и сказал:

— Вам и это интересно как писателю?

— Да, я всегда, при любом случае об этом спрашиваю.

— Первое, что я помню,— мне еще не было четырех лет,— помню прекрасную музыку и низкий поющий голос священника. Ему аккомпанировала тетка. Священник заговорил со мною, погладил по голове; наверно, за это я его и запомнил. Это самое первое мое воспоминание, первый порог моей жизни. А у вас?

Я сказал ему:

— Мне не верят, когда я об этом говорю. Я помню себя в грудном возрасте. То есть как помню? Отдельные мгновения, вернее, короткий миг своего душевного состояния. Я помню, как я лежал рядом со своею сестрой в колыбели (мы были близнецами). Зрительно я помню только плетеный борт колыбели (нас клали в простую корзину вместо люльки), а внутренне, по состоянию души, по «настроению», я помню какое-то блаженное спокойствие оттого, что рядом со мной что-то такое же родное, как я сам. Видите ли, все это до того смутная предыстория моего бытия, что выразить ее невозможно. Как только начинаешь это облекать в слова — тебе сразу же перестают верить, потому что когда скажешь об этом словами, то получается подозрительно сложно. Дело в том, что я помню это не памятью своего разума, а как бы припоминаю то, что я ощущал всей своею кожей...

Другая картина встает в моей памяти более ясно: мать вынимает меня из корзины и подносит меня к своей груди, прижимает, чтобы кормить. Этот переход от корзины к груди я воспринимал, как захватывающий душу полет снизу вверх.

Я замолчал, и мы оба молчали, каждый уйдя в свое непередаваемое. Иногда под нами прогибались доски крыльца: это кто-нибудь входил и выходил из нашей избы,— уже стемнело, мы никого не узнавали, и нам никто не мешал.

3 В. Ковалевский Рубельников успел выкурить целую папиросу, прежде чем я заговорил опять.

65

— Скажите,— спросил я,— у вас в отряде были люди, конечно, самые разные? А бывало ли...

Рубельников перебил меня:

— Только не подумайте, что меньше всего приспособлены к военной обстановке те, кто уже тронут культурой. Нет! Скажу о себе. Я думал, что люди физического труда будут более стойкими, что раз я слабее их, изнеженнее, то они ценнее меня на войне.

На многое теперь я смотрю иначе. Нетронутые культурой люди не могут планировать время, не умеют отдыхать, не могут правильно распределить питание. Это я сплошь да рядом видел в своем отряде. Представьте себе, даже правильно обуться, навернуть портянку для дальнего похода, и то очень часто не могут. Культурному человеку, хоть это может показаться смешно, помогает теоретическое знание таких вещей. Конечно, кроме явной изнеженности и кабинетной неприспособленности.

— Скажите,— спросил я Рубельникова,— а какая сила держит бойца на переднем крае, что гонит его в атаку, навстречу смерти? Конечно, он знает, что не все в атаке погибнут и, значит, он может надеяться для себя на это исключение: отделаться раной, остаться невредимым. Но ведь не в