Литературное, слишком литературное - Рюноскэ Акутагава

Танидзаки Дзюнъитиро

О всяком разном (соображения)

(«Кайдзо», март 1927)

Перевод Мазая Селимова

Интересный сюжет – Массовая литература

Продолжу с того места, где остановился в предыдущем номере, но прежде хочу сказать пару слов о моей рецензии, опубликованной в февральском гаппёкай[13] журнала «Синтё». В прошлом номере я писал, что роман должен быть как можно более сложным и изысканным и что меня привлекают произведения, в которых мастерски играют с формой и структурой. Акутагава высказал противоположное мнение, и оно меня заинтересовало.

Он считает, что я слишком зациклен на фантастических сюжетах, на девиантных, эксцентричных или шокирующих событиях, которые призваны поразить читателя. Это, по его мнению, неправильно. Роман не должен строиться исключительно на таких элементах. Интересный сюжет не имеет художественной ценности. Такова была его основная мысль. Однако, к сожалению, я не могу с ней согласиться.

Для меня интересный сюжет – это увлекательная структура, красота композиции, своего рода архитектурная гармония. И нельзя утверждать, что он не обладает художественной ценностью! (Материал и структура сами по себе – другой вопрос.) Конечно, это не единственное достоинство, но я верю, что в литературе идеальную композицию можно найти именно в романе. Исключая интересный сюжет из произведения, мы отказываемся от привилегии самого жанра романа. По-моему, основным недостатком японской литературы является как раз отсутствие способности выстраивать сложные сюжетные композиции, способности мастерски создавать геометрически организованное повествование.

Поэтому я и говорю об этом. Я полагаю, что японцы в принципе имеют слабую способность к организации, к композиции, причем не только в литературе, но и в других областях. Наверняка в этом нет ничего страшного – ведь на Востоке есть своя восточная литература, свой стиль. Но если так, то для чего обращаться к форме романа? При этом, на мой взгляд, среди всех народов Востока именно китайцы удивительно сильны в композиции (по крайней мере, в литературе). Каждый, кто знаком с китайскими романами и сочинениями, чувствует это сразу. В Японии, конечно, тоже есть хорошие романы с интересными сюжетами, но такие произведения, особенно если они длинные и необычные, чаще всего подражают китайским образцам. И что обидно, всегда уступают оригиналу, стоят на шаткой и непрочной основе.

Что касается собственных сочинений, то, будучи японцем, я не вправе высоко оценивать их, но тем не менее вопрос этот меня интересует, и ничего плохого в этом я не вижу. Конечно, в нападках Акутагавы на «интересный сюжет» речь не столько о самой композиции, сколько о материале, который я выбираю для своих произведений. Он полагает, что я слишком часто беру необычный и эксцентричный материал; когда нахожу что-то необычное, думаю: «Ах, вот то, что нужно!» – и, видимо, в процессе начинаю чрезмерно увлекаться порой наивными и странными сюжетами, которые доставляют радость только мне как создателю.

Так может показаться. Не знаю, что думает Акутагава, но лично я всегда стремился избегать написания прозы лишь по прихоти или случайной мысли. Бывали, конечно, произведения, которые оказывались неудачными, примитивными или бульварными и, возможно, несколько постыдными по своей сути, но замысел даже такого рассказа, как «Дело Криппена»[14], искренен и возник не из подражания, а из глубины моего собственного сознания. В том, что его восприняли не так, как хотелось бы мне, вина, конечно, целиком моя, но тем не менее могу с уверенностью сказать, что вдохновился я на него без чьей-либо помощи.

В прошлом номере я использовал такие слова, как «вкус» или «привычка», но на самом деле корни моей любви к девиантному и изощренному куда глубже. Думаю, Акутагава, говоря об этом, хочет скорее покритиковать себя, а не меня; если так – я не готов принимать на себя его удары.

Когда автор увлекается «интересным сюжетом» произведения, то он как бы опьяняется и очаровывается, и я полагаю, что так даже лучше. Конечно, это зависит от конкретного автора, и нельзя утверждать наверняка, но для меня это всегда так. Даже когда я пишу что-то незначительное, мне нужно, чтобы я в какой-то степени «опьянялся», иначе я не смогу писать.

Построение сюжета произведения – не то же самое, что математические вычисления. Я убежден, что замысел должен исходить изнутри, должен вспыхнуть в самом авторе. Это мнение давно известно – его часто приводят, говоря о великих композиторах.

Также говорят, что сюжет должен быть «понятен даже простым людям», и с этим я согласен, поскольку роман предназначается для широкой аудитории. Произведение, которое легче понять, несомненно, лучше непонятного для большинства – пока не страдает художественная ценность. Я поддерживаю мнение Кумэ[15] (февральский номер журнала «Бунгэй сюндзю») о том, что нельзя презирать массовую литературу, если только это не делается из компромиссных соображений.

Я также согласен с мнением Уно, который на гаппёкай заявил, что «О событиях первого сентября»[16] – это пустое произведение. Действительно, «это не проза». Когда мне говорят: «это произведение старомодно и совершенно банально», – я не обижаюсь. Мне даже приятно, что меня критикуют за то, что я сам считаю плохим, как и обратное – когда хвалят за то, что я и в самом деле считаю хорошим. Было бы досадно, если бы неудачные сочинения воспринимались с восторгом.

* * *

Как я уже говорил ранее, я считаю в высшей степени благотворным появление романов вроде «Перевала Великого Будды» – произведений, популярных благодаря сюжету. Мне не нравится, что низкопробные «коданы»[17] сделали еще более примитивными и обозвали «массовой литературой». Но подлинная массовая литература – явление похвальное. Шекспир, Гёте, Толстой – разве не величайшие из творцов? И разве их творения – не «массовая литература» в лучшем ее проявлении? И хотелось бы, чтобы в ней присутствовала хотя бы толика того замысла и изящества, что есть в «Перевале Великого Будды».

Что мне особенно нравится – так это то, как Рюноскэ не выставляет напоказ свое смертоносное искусство фехтования. Всё передается через атмосферу. Взять хотя бы сцену на перекрестке в Кофу, где в густом ночном тумане встречаются Ёнэ и Томо. Или потасовку с тремя самураями на перевале Сякудзири – саму схватку автор не описывает, зато живописует ужас тех, кто, спасаясь, врывается в придорожную чайную. Или разговор буддийского монаха Дзётидзи Ясукэ с тяжелораненым самураем. Или когда сам Рюноскэ бродит в одиночестве по заросшему полю – спотыкаясь, пошатываясь,