Праведники / грешники русской смуты. Книга 1. Самоубийство империи: Террористы / министры - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

перспективного молодого естествоиспытателя. Вернулся в Петербург то ли в конце 1864, то ли в начале 1865 года. Стал сотрудничать в «Книжном вестнике», двухнедельном журнальчике демократического направления. Поселился поначалу в копеечной квартире на Выборгской стороне.

Михайловский кривил душой, говоря Васильчикову, что не помнит адрес Ножина. В доме на Выборгской он бывал нередко, о чем свидетельствует эпизод в упомянутом романе «Вперемежку». Главный герой, Темкин (в котором угадывается автор) приходит к Бухарцеву (Ножину) и наблюдает там картину исследовательской работы. На столе стоит таз с водой, в тазу плавают рыбины, у которых… вырезаны глаза! Несчастные существа – жертвы научного эксперимента: изменится ли цвет их чешуи вследствие слепоты, и если да, то как именно? Антураж непритязательный: сырая, холодная, грязная комната, книжные полки из некрашеных сосновых досок, трехногая железная кровать в углу и книги, книги, книги… Жилище ученого нигилиста.

Между тем очень скоро Ножин попал в поле зрения властей предержащих. И причина заключалась вовсе не в выцарапывании рыбьих глаз. Из официальной справки, имеющейся в деле Ножина: «В сентябре 1865 г. за Ножиным и лицами, кои по наблюдению полиции заявили свое учение о нигилизме, повелено иметь негласно бдительный надзор (подчеркнуто в подлиннике. – А. И.-Г.) с тем, чтобы местное начальство, в случае надобности, принимало против них более строгие административные меры в пределах предоставленной власти». Примечателен не сам документ, а тот факт, что постановление о негласном контроле за Ножиным было «высочайше одобрено». По каким-то причинам Александр II лично заинтересовался особой скромного коллежского секретаря.

Немногочисленные исследователи, занимавшиеся судьбой Ножина, объясняли установление за ним секретного наблюдения следующим инцидентом. Николай Дмитриевич похитил из дома матери и отчима… свою родную сестру и пытался нелегально вывезти ее за границу. Сколь бы эта история ни выглядела странно и романтически, вряд ли она повлекла бы личное вмешательство государя в обыденную полицейскую работу. Дело было, конечно же, в каких-то политических связях и планах Ножина. Между тем состав его «кружка» известен: Курочкин, Михайловский, Худяков и прочие – молодые литераторы, отмеченные печатью вольнодумства, но не более. Заграничные связи, Михаил Бакунин, Николай Огарёв – это уже серьезнее. Однако до каракозовского выстрела российские власти не склонны были придавать политической деятельности эмигрантов слишком уж большое значение. Возникает ощущение, что какие-то контакты Ножина не проявлены, имена не названы. Почему? Не потому ли, что их нельзя было называть вслух?

Тени в черных шинелях

Вопрос о людях в военно-морской форме серьезно заинтересовал следователя Васильчикова. 31 августа (в день оглашения приговора Каракозову) в деле Ножина появляется рапорт полицейского офицера Проценко. Кажется, в январе месяце 1866 года, проезжая мимо дома, где в это время проживал Ножин, он увидел ярко освещенные окна и, будучи знаком с квартирной хозяйкой, решил зайти. «При входе в коридор я увидел на вешалке очень много верхнего платья штатского, а в том числе несколько военных и юнкерских шинелей морского ведомства», – сообщает памятливый блюститель порядка.

– Что это за бал у вас сегодня? – поинтересовался Проценко.

– Да квартирант наш, студент Ножин, справляет новоселье, – ответила хозяйка. – Они бы еще кутили, да ваш полицейский мундир их испугал.

Действительно, участники вечеринки (или сходки?) стали быстро расходиться. Но Проценко успел расслышать фамилии некоторых гостей: Курочкин, разумеется, затем Михайлов (Михайловский?) и еще – Лебедев. Этот Лебедев – шурин уже известного нам Худякова, одного из главных обвиняемых по делу четвертого апреля, и сам фигурант этого дела. Таким образом, из показаний Проценко тянутся нити в двух направлениях: в сторону злоумышленников, причастных к попытке цареубийства, и в сторону некоей группы морских юнкеров и офицеров. Интересно, что следователь, положивший немало труда, чтобы выудить у свидетелей информацию о черных шинелях, совершенно не пытается развить эту тему дальше, установить имена. То ли ему и так все ясно, то ли он чего-то боится. Какое-то имя не должно быть названо.

Что это за имя – догадаться нетрудно. Начальником всех военных моряков в России был генерал-адмирал и морской министр великий князь Константин Николаевич, родной брат императора, председатель Государственного совета. Он имел репутацию либерала и являлся лидером влиятельной правительственно-придворной группировки. Четвертого апреля по взбудораженному каракозовским выстрелом Петербургу пронесся слух: к покушению причастна партия великого князя Константина. Об этом упоминает в своих мемуарах сенатор Я. Г. Есипович, в 1866 году – секретарь Государственного совета, назначенный также секретарем Верховного уголовного суда по делу Каракозова. Присутствовавшие при покушении герцог Лейхтенбергский и его невеста принцесса Мария Баденская прямо от ворот Летнего сада помчались в Государственный совет, заседавший в это время под председательством Константина. Кое у кого из современников сложилось впечатление, что в окружении великого князя ждали вестей с места происшествия, а стало быть, знали о готовящемся покушении. Есипович упоминает о звучавших шепотом разговорах, мол, великий князь нарочно затягивал заседание Государственного совета, дабы при получении известия о гибели императора тут же добиться провозглашения себя регентом или даже возведения на престол. Есипович называет все это нелепостями, но бывает ли дым без огня?

О планах возведения Константина на престол говорил несколько лет спустя Худяков, ссыльнопоселенец в Верхоянске. Его слова старательно записал собеседник, чиновник генерал-губернаторства Восточной Сибири Трохимович и, конечно же, донес куда следует. В чиновничьем донесении упоминается и Каракозов: он якобы должен был по приезде в Петербург вступить в контакт с партией Константина. Худяков, правда, был умелым мистификатором, да к тому же там, в Верхоянске, у него уже начинали проявляться признаки душевной болезни. Но слухами о заговоре в пользу Константина земля и раньше полнилась. Бывший министр Валуев в своем «Дневнике» делает запись по поводу смерти старшего сына Александра II, цесаревича Николая, скончавшегося в Ницце в мае 1865 года: «В Москве уже пущен слух, будто цесаревича отравили великий князь Константин Николаевич или его супруга „Константиниха“». О многом говорит и тот факт, что Константин Николаевич, являвшийся по должности председателем Верховного уголовного суда, был полностью отстранен от участия в следствии по делу Каракозова, а судебные заседания вместо него был назначен вести князь П. П. Гагарин.

Мимоходом заметим, что, вне зависимости от реальных намерений Константина, возможности для обретения верховной власти в случае внезапной смерти брата-самодержца у него были. Наследник, цесаревич Александр, был очень молод, к правлению не подготовлен (наследником стал менее года назад, после кончины старшего брата), влиянием в правительственных кругах и в обществе не располагал. У Константина, наоборот, в правительстве и в обществе было много сторонников. С теми или иными оговорками к их числу можно отнести министра внутренних дел Валуева, министра юстиции Замятнина, военного министра Милютина, управляющего Государственным банком барона Штиглица… И разную властную мелочь, вроде того же Есиповича.

Весьма любопытно, что первой реакцией царя Александра II на покушение стали кадровые перестановки. Уже четвертого апреля уволен (по прошению) начальник Третьего отделения старик князь