Инквизитор. Охотник на попаданцев 2 - Миф Базаров

фразой: «Приведите в чувства». Вопросов не задавал, но потом пришлось ему пару раз помочь с буйными пациентами. После моей крайней просьбы о помощи в лечении девчонки, я надеялся, что мы в расчёте, но, видно, он решил иначе.

— Игорь Юрьевич! — сказал мужчина так, будто увидел спасителя. — Заметил вашу фамилию на стенде принимающих. Решил, что лучше я к вам, чем к кому-то незнакомому.

Я смотрел хладнокровно.

— Сергей Петрович, — я повернулся к напарнице. — Мария, проверьте: есть в нашей стопке дело Боткина?

Мария быстро пролистала папки.

— Нет.

Я встал, вышел в коридор, через минуту вернулся с папкой из соседнего кабинета.

— Твой первый самостоятельный, — сказал я Черкасовой. — Если что, я рядом, не переживай. Приступай к аттестации.

Девушка удивлённо посмотрела на меня, но не растерялась. Она быстро взяла себя в руки, села на моё место, открыла папку с личным делом.

— Сергей Петрович, магия жизни, седьмой уровень, — начала она ровно. — Частная практика. Ваши пациенты — элита?

Боткин отвечал охотно, даже слишком. Говорил уверенно, пока Мария не добралась до финансовой части. Там возникла секундная пауза, которую маг жизни не мог не заметить. Боткин понял это первым и замолчал.

Мария чуть скосила взгляд на меня. Я едва заметно кивнул: раскручивай.

— Расскажите о счетах по графу Пелютину за последние полгода, — сказала она.

Мужчина прикусил губу, потом тяжело вздохнул.

— Сергей Петрович, — Мария не сводила с него глаз, — продолжайте.

Боткин сдался. Лишние десять тысяч из кармана Пелютина пошли на нужды приюта на Лиговском. Маг жизни потратил деньги на магические регенераторы для детей, которых официальная медицина списала со счетов.

— И граф узнал о хищении? — уточнила Мария.

— Граф? — Боткин коротко рассмеялся. — Он не умеет считать дальше своего бумажника. Он написал донос за мой отказ потакать его вредным привычкам. Я не выписал рецепт, который он хотел, и стал его личным врагом. Теперь он жаждет крови. Справка от вас это мой единственный шанс остаться в профессии.

Мария опустила ручку, смотря в бланк, там было написано ровно то, что она успела зафиксировать. И дальше писать было некуда: место закончилось.

Я молчал.

Боткин смотрел на свои руки со вздутыми от старости венами.

И в этот момент дверь допросной сначала щёлкнула замком, а потом открылась без стука. В щели появилась голова Пономаренко. Он смотрел на нас: Мария за большим допросным столом с бланками, Боткин на табуретке, я стоял, прислонившись спиной к стене. Что-то его удивило: недоверчивый взгляд лёг на Черкасову, задержался. Он явно ожидал застать что-то другое.

Я поднял глаза.

— Евгений Анатольевич, — сказал я спокойно. — Не заходите. У нас допрос. И закройте дверь.

Пауза. Наши взгляды встретились. Пономаренко дёрнулся, наверняка потянулся рукой к своей спасительной пуговице.

— Я просто проверял, продолжайте, — сказал он и закрыл дверь.

Мария посмотрела на меня. Я же снова смотрел на Боткина.

— Сергей Петрович, — сказал я.

Он поднял голову.

Я взял чистый бланк с небольшого стола и подошел к допросному, написал сам вердикт: «Нарушений финансовой дисциплины не обнаружено. Рекомендовано продолжить работу».

— Если граф Пелютин продолжит давление, то явится на допрос сюда лично. Я запишу это в деле.

Боткин посмотрел на бумагу, потом на меня.

— Игорь Юрьевич, я ваш должник.

— Нет, — покачал я головой и подошёл к двери. — Идите. И прошу: забудьте ко мне дорогу.

Он вышел.

Мария молча смотрела на бланк.

— Что? — спросил я, возвращаясь к столу.

— Ничего, — ответила девушка тихо.

Я открыл следующую папку, но чувствовал взгляд Черкасовой: она поняла, что я не выношу, когда система работает против людей.

Десятую папку я закрыл в половине первого.

Мария пересчитала стопку заполненных бланков:

— Одиннадцать. Боткин внеплановый.

— Пойдём пообедаем.

Столовая для сотрудников была на первом этаже. Длинные столы, казённые скатерти, запах сдобы и мясного. В дальнем углу несколько клерков из учётного отдела говорили вполголоса и в нашу сторону не смотрели. Основная масса народа придёт позже, ближе к двум.

Мария взяла тарелку борща, жаркое. Я взял хлеб и чёрный чай.

Мы сидели напротив.

За окном был внутренний двор: голуби на брусчатке, служебный «Руссо-Балт» у ворот. У соседнего стола сидело двое практикантов в серых плащах, один тихо рассказывал что-то, а коллега смеялся.

— Вы всегда так обедаете? — спросила Мария.

— Как «так»?

— Только хлебом.

Я посмотрел на неё.

— После одиннадцати чужих голов есть не хочется.

Она понимающе кивнула и продолжила обед. Ела не торопясь, так как понимала, что это единственная пауза дня, и тратить её на спешку незачем. Голуби улетели. Двор остался пустым.

— Идём, — сказал я, вставая. — Осталось ещё десять.

Мария наполнила термос новой порцией кофе, я взял воды. Мы вышли.

После обеда я аттестовывал вторую десятку, Мария записывала. Иногда ловил её взгляд, но девушка отводила глаза первой.

Двенадцатое дело — провинциальная целительница, нервная, говорила, не останавливаясь. Я дал ей выговориться примерно полчаса и лишь потом задал три вопроса. Сорок минут.

Тринадцатое — потомственный врач-дантист с рекомендательным письмом от папеньки. Письмо я отложил в сторону, не читая. Тринадцать минут.

Четырнадцатое. Старый геомант с орденской лентой. Смотрел надменно, делая одолжение самим фактом своего присутствия. Он отказывался снимать защиту, поочерёдно ссылался на восемь различных указов. Я знал все наизусть. Он не ожидал. Пятьдесят минут.

Пятнадцатое, шестнадцатое — быстро, не больше десяти минут, всё без запинки.

Семнадцатое — тихая женщина в трауре. Сидела на трёхногой табуретке ровно, как на нормальном стуле. Не боялась. Просто отвечала на вопросы коротко и точно. Четыре минуты. Я поставил штамп и долго смотрел на закрывшуюся за ней дверь, не понимая, почему.

К восемнадцатому мы говорили меньше, чем писали.

Я открывал папку, мы смотрели друг на друга, я задавал два вопроса, Мария заполняла бланк. Зелёный штамп.

Последняя папка. Штамп. Тишина.

Я закрыл её, откинулся, потёр глаза. Мария выровняла стопку, пересчитала вслух:

— Двадцать один.

— Закончили, — я хлопнул ладонью по столу и встал.

Она убрала термос в сумку. Я смотрел на пустое место, где до этого была стопка дел на сегодня, и был рад, что они закончились.

Черкасова встала, аккуратно подняла папки, прижимая их груди. Потом, не поднимая головы, спросила:

— А если бы Боткин украл для себя?

Я смотрел на неё и молчал.

Мария подняла голову.

Три секунды. Тишина.

— Я голоден, идём.

Мы вышли. Я закрыл дверь и взял у девушки папки.

Она уже знала ответ. Без слов.

Я сдал стопку дежурному в коридоре.

— До завтра.

— До свидания, Игорь Юрьевич, — слегка присела Черкасова.

Поднялся на административный этаж к Филипенко.

— Иван Иванович не возвращался? —