За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

— Тише! Какой тут вам заем, — чертыхнулся Николка, но бабы, видать, и сами расслышали, что на этот раз ничто не угрожает ни швейной машине, ни какому другому еще сохранившемуся добру, и вслушивались в голос уполномоченного без прежней тревоги.

Елкин требовал лыжи. Председатель невнятно оправдывался. Лыжные мастера, два старика, зимой часто прихварывали, и из-за этого нужный сейчас фронту товар прибавлялся лишь в малом количестве. Председатель нахваливал рогожные кули: добротные, говорил, распоряжение, говорил, было готовить спешным порядком, и жаловался на нехватку семян, но Елкин держал разговор на текущем моменте, когда лыжи якобы были главнее любого другого военного снаряжения, о чем будто пришел недавно новый указ.

— Через два дня жду на станции обоз с лыжами, — перебив председателя, сказал Елкин, распахнул дверь кабинета и, пробежав сквозь строй расступившихся баб, пропал в темноте нахолодавших сеней правления.

Во дворе заржала застоявшаяся лошадь, взвизгнули, заскрипели полозья легонькой кошевки. Следом за Елкиным в общую комнату вышел председатель. Он оглядел притихших баб, а заметив Николку, молча указал зайти в кабинет.

Николка бывал в этой крохотной отгородке нечасто. Затесаться сюда ему удавалось до войны только в те редкие дни, когда в тесную комнатенку набивались мужики, и он, незаметно проскользнув вместе с ними, пристраивался в дальнем от стола углу и разглядывал румяных доярок на плакатах. Сейчас Николка не мог взять в толк, зачем вдруг понадобился председателю. «Ругать будет», — подумал он, испугался, а оттого и не разобрал сразу, о чем спрашивает его председатель.

— Школу, говорю, слышал я, бросил? — громко и уже сердито переспросил он.

Николка кивнул.

— Ну и дурак. Одним днем живешь, — укорил председатель, но сказал без знакомой Николке уверенности и, должно быть, тотчас забыл о сказанном. Было видно, что донимает его какая-то неотложная забота, и, чтобы скрыть свои, может, очень тяжкие думы, он чадно дымил трубкой.

Ждал Николка, что председатель вот-вот отрешится от своих мыслей и, как мать, станет выговаривать, что власть дала ему возможность выйти в люди и другие права, обращенные на его же, Николкину, пользу, а он, цаца этакая, выказал полную неблагодарность. Мать доняла его вчера до ответного крика. Лаяться с председателем Николке было не с руки. Отныне председатель был для него самым главным начальником, и он решил покорно снести его гнев, но тот молчал и, только высадив хрипящую трубку, коротко глянул на Николку.

— Такие-то, брат, пироги, — качнув облако дыма, просипел председатель, закашлялся и мало-помалу продрал голос. — Завтра поедешь в извоз. Доставите на станцию пятьдесят пар лыж, кули. Обратно привезете семена. Сдать товар нужно обязательно… Фронту лыжи нужны, а их мало, — передохнув, будто самому себе, сказал он и устало махнул рукой: дурачок, мол, ты еще и ни черта не понимаешь, каково-то выкручиваться председателю, когда с него требуют одно, а он повезет другое, чтобы хоть чем-нибудь помочь державе. — Подмоги, Николка, ждут там, — вздохнул председатель и кивнул на военный плакат, словно добавить хотел, что должен он, Николка, вникнуть в ответственность момента и обязательно исполнить свое извозное задание.

— Привезем семена, Аверьян Иванович! Нешто не привезем?! — бодро заверил Николка.

Председатель крякнул, нахмурился. Николка насторожился и повел взглядом по согбенной за столом фигуре председателя. Тут надо было держать ухо востро. Председатель, как всякий начальник, мог повернуть разговор в любую сторону. Николка потоптался, поразмышлял, как быть, и, не дай бог, затеется ненароком надоевший разговор о школе, попятился, а потом выкатился из кабинета.

На конный двор Николка прибежал со вторыми петухами. Надеялся быть первым и перенять добрую лошадь, но в конюховке уже было полно народу. У натопленной печки грелись сеновозчики, и, оттого что дорога им выпала на ближние покосы, кое-кто пристроился вздремнуть; постукивал, ворошил у стола старые хомуты Федот Чикуров, и вроде бы совсем незачем тут сидели на лавке закутанные по самые глаза доярки.

Лошадь Николке конюх определил не самую сытую, и он посчитал себя обойденным, расстроился, а когда вышел во двор, то и вовсе пал духом.

Под навесом, где стояли сани, Николка увидел уже снаряженный воз. Из обвязанных и толсто прикрытых сверху сеном саней торчали лыжи. Хозяин воза, глуховатый старик Сафон, оглаживал и поправлял упряжь на самой угонистой и выносливой в Батовке лошади.

— Долго спишь, парень, — заметив Николку, заворчал Сафон и, верно, прибавил бы еще что-нибудь обидное, но Николка кинулся в конюшню, обротал лошадь и пока запрягал ее, Сафон управился со своим возом и, было слышно, поругивал назначенных в извоз Тимошиху и Клавдюху.

— Ну, кто эдак чересседельник подвязывает? — бубнил Сафон.

— Так ведь вроде всегда так делала, — неуверенно оправдывалась дородная Тимошиха.

— Эх ты, всегда так! — передразнил Сафон. — Это ежели дома куда съездить, а тут семьдесят верст одолеть надо.

— А ты, дядя Сафон, лучше бы помог, чем лаяться, — из другого конца навеса подала голос Клавдюха, и, чувствовалось, держалась девка на последнем пределе: еще какое неосторожное слово, и — не приведи господи! — мог случиться большой шум.

Шуметь и скандалить стала Клавдюха недавно. И началось это из-за рослого красивого тракториста Егорки Шута. Шут был ее женихом. Слышно, часто писал ей с фронта и, несмотря на веселую фамилию, якобы грозился прибить ее, если она, не дай бог, загуляет.

Опасаться наказания у Клавдюхи, должно, не было никаких причин. Она, как до войны, бегала на посиделки, была величаво-сдержанна, отчего будто и потерял голову приехавший по лыжным делам интендантский лейтенант.

Наверно, быть бы той интендантской голове совершенно замороченной, но после Нового года пришло в деревню сразу три похоронки, и Шут вдруг замолчал: ни грозного письма, ни даже малой грамотки.

Клавдюха, рассказывали, сперва не обеспокоилась: дескать, ничего с ним не сделается. Шут, он и есть шут. Потом зачастила на почту — не ровен час, подружка-почтальонка из ревности письма припрятывает, — а вскоре пошла к ворожее тетке Степаниде. И вроде бы все было на картах хорошо: падал казенный дом (значит, лежит, касатушка, солдатик раненый), падал бубновый король (вот уж, гляди, от болезни отходит), и падали сразу все четыре короля (не бойся, голубушка, это товарищи его военные об нем думают да