Обледенелый мост - Любен Станев

— Вообще говоря, вы нуждаетесь в длительном систематическом лечении.

Димитров сел на постель и не спеша начал застегивать пуговицы рубахи.

Штайнер наблюдал за ним с затаенным любопытством.

— Разумеется, винить тут некого. Пеняйте на собственный острый язык!

— С этим человек рождается, — заметил Димитров, и легкая улыбка пробежала по его лицу. — Это как родимые пятна… Вы не согласны?

Доктор не ответил, взгляд его внезапно уперся в стол, и рыжие брови полезли вверх. Прямо перед ним, на стопке книг, лежали три советские газеты. Штайнер взял одну из них. Его маленькие бесцветные глазки оживились, губы скривились в привычную гримасу. Наконец он пробормотал, не поднимая головы:

— О, вам не приходится жаловаться на нашу тюрьму!

— Да, после почти целого года ожидания я получил-таки наконец три номера за прошлый месяц.

— До сих пор вы считались подсудимым!

Димитров промолчал и, видя, что Штайнер с любопытством вглядывается в текст, спросил:

— Вы понимаете по-русски?

— Ровно столько, чтобы уразуметь, что вы стали знаменитостью! — ответил врач, постукивая пальцем по газете.

Димитров несколько смутился.

— Лишь вчера мне стало ясно, как много писала советская печать о процессе.

Штайнер недоверчиво взглянул на него.

— Если вам удастся вырваться из Германии, можете рассчитывать на славу и вольготную жизнь! — заметил он. — Только мне не верится, что вы вырветесь.

Димитров посмотрел на него с удивлением.

— Благодарю за откровенность.

Штайнер направился к двери.

— Я пришлю вам порошки. Избегайте пить холодную воду… А о том, будто вы не знали, насколько стали известны, рассказывайте другим!..

Димитров остался один. Он стоял посреди камеры, устремив взгляд на дверь, и на лице его играла задумчивая улыбка. Собственно, чему тут удивляться? Он давно постиг бездонный скептицизм доктора. Сын водопроводчика, выросший в нищете, Штайнер был озлоблен жизнью и держался со всеми подчеркнуто грубо и бесцеремонно. Так же вел он себя и с Димитровым. Они часто спорили, расходились во мнениях, но, кто знает почему, Димитров не находил оснований сердиться на него.

Димитров припомнил его последний намек, и улыбка медленно сошла с его лица. Он подошел к окошку и слегка приоткрыл одну створку. Потом, внезапно оживившись, принялся ходить по камере.

Это было первое утро, когда он чувствовал себя несколько лучше. Но, как нередко случается не только в тюрьме, врач пришел именно в такой момент, хотя он просил вызвать его еще два дня назад.

Димитров считал, что уже может обойтись и без врача. Все утро он просидел над книгами. Порой, как некие далекие и смутные предвестники, возникали внезапные мысли о будущем, проносились в голове отрывки ненаписанных протестов и настоятельных просьб, которые нужно было отправить.

Постепенно его все более властно охватывало желание спокойно обдумать положение, а вместе с ним вновь пробудилась и покинувшая его в последнее время привычка смотреть событиям прямо в лицо, располагать их по степени важности, проникать в самую суть. Каково сейчас их истинное положение? Их оправдали лишь потому, что не представилась возможность подвести под какое-либо обвинение, но это вовсе не означало, что будет так просто вырваться из-под ареста. В распоряжении о задержании не указывалось никаких мотивов — должно быть, решение было принято на скорую руку, в последнюю минуту, и Геринг со своими людьми еще не придумал убедительных доводов. В том, что они их отыщут, Димитров не сомневался. Достаточно придраться к его сомнительному подданству или же вспомнить о приговорах, вынесенных в Болгарии, чтобы получить основание затянуть решение вопроса на месяцы… Так, значит, надо начать вот с чего — вновь и еще более настойчиво потребовать от посольства в Берлине паспорт и въездную визу в Болгарию. По всей вероятности, официально он не лишен болгарского подданства, хотя и покинул страну более десяти лет назад. В то же время учитывая возможный отказ, следовало предпринять попытку уехать в какую-либо иную страну — Чехословакию, Голландию или Францию, где с большим успехом можно было бы продолжать борьбу за возвращение на родину.

Но прежде всего необходимо добиться скорейшего свидания с матерью и сестрой.

Он уже было сел на стол написать записку директору тюрьмы, но в этот момент пришел доктор…

Внезапно ему подуло в спину. Лучи солнца больше не проникали в камеру, и в ней вновь воцарился неприятный холодный полумрак.

Димитров подошел к окошку и прежде чем толкнуть створку глубоко вдохнул воздух. Резкая волна холода наполнила грудь, острыми когтями впилась в больные легкие. Он закутался в макинтош и вернулся к столу… «Бронхит обострился, вам необходимо длительное, систематическое лечение!» — сказал Штайнер. Да, врач знал свое дело — в этом ему не откажешь, как нельзя оспаривать и его бесцеремонную прямоту.

Димитрову вспомнилось откровенное мнение доктора о будущем, и незаметно для себя он принялся быстро ходить по камере. Как видно, и в этом своем утверждении доктор не был далек от истины — несомненно, он отлично разбирался в образе мышления Геринга и… компании.

Димитров усмехнулся, припомнив странные мысли и сомнения, которые еще вчера ночью терзали его. Страх первой встречи с людьми и разочарования, которые он мог бы им принести, показался ему смешным и беспредметным — никто не мог сказать, выйдет ли он вообще когда-либо из тюрьмы. Не случайно же Штайнер со всей присущей ему циничностью откровенно заявил: вопрос о выезде из Германии остается крайне проблематичным…

Димитров остановился у стола, перелистал бумаги. «Посмотрим, посмотрим, это еще как знать!» — подумалось ему. Внезапно он почувствовал прилив бодрости, его охватило то знакомое чувство, когда хочется преодолевать препятствия, бороться с сильным и изобретательным противником. Как ледяной воздух вызвал в его легких мгновенную реакцию боли, так и вызывающие своей категоричностью слова доктора подействовали на Димитрова подобно сильному и эффективному стимулятору. Он решительным движением пододвинул стул и потянулся к перу…

Погруженный в работу, он не услышал, как щелкнул замок и в камеру вошел невысокий, довольно пожилой надзиратель. Он принес миску с едой и, тихо поздоровавшись, приблизился к столу.

Димитров поднял голову.

— А, это вы, господин Клуге!.. Как поживаете? Как провели праздники?

— Благодарю, — сказал старик и вынул из кармана несколько пакетиков из грубой серой бумаги с порошками. — Это посылает доктор — по одному после еды.

Димитров ласково взглянул на него, потом на порошки и лукаво усмехнулся. «Весьма признателен вам, доктор! — подумал он. — И не только за лекарства, но и за ваши слова, за ваш крутой нрав!..»

И заметив, что Клуге рассматривает его с плохо скрываемым