Я не ем этот хлеб - Бенжамен Пере

и небесные светила – это предки, готовые в любой момент спасти или покарать человека. Будучи добрыми или злыми, все они постепенно превратились в знаки поощрения или осуждения, в нечто полезное или губительное для человечества, если не считать тех случаев, когда беспричинная игра воображения обусловила эту метаморфозу, дабы объяснить какое-нибудь естественное, но при этом удивительное явление. Глядя на дождь с градом, бретонский крестьянин говорит, что «дьявол колотит свою жёнушку», и это свидетельствует о том, что он ещё способен видеть природу глазами поэта. И добро бы так! Ведь варварское общество, заставляющее огромное количество людей жить (жить?) на одних консервах, закупоривающее их самих в консервные банки, жилища размером с гроб, и налагающее плату за солнце и море, силится оттеснить и их умственную деятельность обратно к тем незапамятным временам, что предшествовали познанию поэзии. Я говорю о каторжном существовании, на которое общество обрекает рабочих, как показал нам с едва уловимым искромётным юмором Чарли Чаплин в фильме «Новые времена». Для этих людей поэзия безвозвратно утратила всякое значение. У них не осталось больше ничего, кроме языка. Его-то рабовладельцы у них не отняли, ведь сохранность языка слишком важна. Но, во всяком случае, они его выхолостили так, чтобы не осталось ни намёка на поэзию, превратили его в недоразвитое наречие «долженствования» и «обладания».

Бесспорным видится тот факт, что изобретение языка, это естественное следствие потребности людей в общении, в первую очередь направлено на удовлетворение упомянутой потребности в человеческих взаимоотношениях, однако не менее верно и утверждение, что для выражения своих мыслей люди начинают прибегать к чисто поэтической форме, как только им удаётся – не отдавая себе в этом отчёта – упорядочить язык, приспособив его к самым насущным нуждам, и как только они осознают все его скрытые возможности. Словом, удовлетворив соответствующие первичные потребности, язык тотчас же превращается в поэзию[2].

В наши дни так называемый примитивный человек, даже самый отсталый, слишком отдалился от древней эпохи изобретения языка. Лишь изредка какие-нибудь отголоски легенды мелькают как поэтическое напоминание об этом открытии. И всё же богатство и разнообразие космических толкований вселенной, придуманных первобытными племенами, свидетельствуют о силе и свежести фантазии этих народов. Они не сомневаются, что «язык был дан человеку затем, чтобы он нашёл ему сюрреалистическое применение»[3] [4] , в соответствии с полным удовлетворением желаний. По сути, древний человек может мыслить лишь поэтическими категориями и, несмотря на собственное невежество, он, скорее всего, интуитивно проникает в природу (от которой он ещё едва ли обособлен) и в самого себя намного глубже, чем рациональный мыслитель, препарирующий её на основе исключительно книжного знания.

Речь здесь идёт не о том, чтобы возвысить поэзию над рациональной мыслью, а о том, чтобы выразить протест против презрения к поэзии, которое демонстрируют приверженцы логики и разума, возникших, кстати говоря, тоже в бессознательном. Изобретение вина не побудило человечество отказаться от воды, чтобы мыться в красном вине, к тому же никто не станет возражать, что без дождя не может существовать и вино. Точно так же логика и разум, лишившись бессознательного озарения, оказались бы в неопределённости и не стали бы поносить поэзию, которую ещё только предстоит создать. Если наука рождена из магического толкования вселенной, то в этом случае она необычайно похожа на тех детей из первобытной своры, что убили собственного отца. Впрочем, они хотя бы сделали из него почитаемого небесного героя. Будущим поколениям должно открыться единство разума и поэзии; нельзя всё так же их противопоставлять, намеренно скрывая их общее происхождение. Столь самоуверенное рационалистическое мышление можно упрекнуть в том, что оно вообще не считается со своими бессознательными корнями, произвольно отделяя сознательное от бессознательного, грёзы от реальности. До тех пор пока мы не сможем безоговорочно признать первостепенное значение бессознательного в психической жизнедеятельности, силу его воздействия на сознание и ответного влияния сознания на бессознательное, мы по-прежнему будем мыслить как священники, то есть как дикари-дуалисты, с той только оговоркой, что дикарь всё-таки остаётся поэтом, а рационалист, не желающий принять целостность мысли, становится препятствием на пути культуры. Тот же, кто эту целостность принимает, превращается в революционера, стремящегося, возможно даже безотчётно, примкнуть к поэзии. В самом деле, необходимо раз и навсегда покончить с искусственным противопоставлением, сформированным фанатиками по обе стороны баррикад, которые они сообща возвели между логической и поэтической – так называемой до-логической – мыслью, между рациональным и иррациональным мышлением.

За столетие до Фрейда Гёте соглашается с народным восприятием поэтов как предшественников учёных и замечает, что «человек не может долго находиться в сознательном состоянии, и ему необходимо время от времени погружаться в бессознательное, ибо именно там зреет корень его естества».

У древнего человека сознательное мышление только-только начинает подниматься над туманом бессознательного, ещё не особенно отличаясь от животного инстинкта. Даже у современного примитивного человека сознательная часть мышления явно весьма слаба. Она строго ограничена практическими нуждами повседневной жизни, и, как известно, бессознательная деятельность и сновидения полностью ей управляют.

Но так ли уж цивилизованный человек – что бы он ни говорил и ни думал – далёк в этом отношении от своего «низшего» собрата? В любом случае можно с уверенностью сказать, что объяснения, которые первобытный человек находит для своего происхождения, а также для происхождения мира и природы, – это плоды его воображения в чистом виде, где доля сознательного суждения близка или равна нулю. В результате если эти творения не ограничивать и не подвергать критике, то их почти всегда можно отнести к сфере поэтического волшебства.

Наверное предполагается, что здесь я должен дать определение поэтическому волшебству. Пожалуй, я воздержусь. Оно излучает свет, не идущий ни в какие сравнения с солнцем: оно рассеивает тьму, и солнце меркнет рядом с ним. Словарь, разумеется, сводит всё к сухой этимологической справке, в которой волшебство так же плохо узнаваемо, как орхидея, засушенная в гербарии. Я же могу высказать лишь некоторые соображения.

Мне на ум приходят куклы индейского племени Хопи из штата Нью-Мексико, головы которых иногда напоминают упрощённое изображение средневекового замка. В такой замок я и попытаюсь проникнуть. Там нет дверей, а стены толщиной в тысячу столетий. Однако он не превратился в руины, как иные поспешили бы предположить. Со времён романтизма его осевшие стены выровнялись, восстановились, словно рубин, но будучи такими же крепкими, как этот драгоценный камень, они – сейчас, когда я бьюсь о них головой, – столь же прозрачны. И вот они расступаются, подобно высокой траве на пути осторожного зверя, вот, благодаря действию