Доверие Точка возврата - Ева Шах

Я посмотрела на нее.

Потом на Андрея.

Потом снова на нее.

— Ты на чьей стороне вообще?

— На стороне кардиологии, — отрезала она. — Все. Шевелитесь.

Мне хотелось спорить. Хотелось упереться. Хотелось, как нормальной, цивилизованной взрослой женщине, сделать все самой и никого не впускать в свою беду. Но, увы, беда на то и беда, что приходит без уважения к твоим принципам.

Я схватила сумку, ключи и шарф. Движения были резкими, скомканными. Один рукав пальто вывернулся, молния сумки заела, волосы прилипли к губной помаде. В такие моменты женское достоинство испаряется первым. Остается только человек в стадии легкой катастрофы.

— Я позвоню тебе, — сказала мне Алиса уже у двери.

— Не надо. Я сама.

— Конечно, сама. Но я все равно позвоню.

И я вдруг, совершенно не к месту, могла бы расплакаться. От этого простого «я все равно позвоню». От того, что в моей жизни теперь были люди, которые не исчезают, когда становится тяжело. Которые не архивируют тебя в папку с неудобными эмоциями.

Я кивнула и вышла на улицу.

Снег ударил в лицо сразу — мелкий, злой, колючий. Ветер метался по улице, как невыспавшийся дворник, которому выдали слишком много пространства и ни капли терпения. Фонари расплывались в сыром воздухе золотистыми пятнами. Машины ползли медленно, с раздраженным шипением шин по снежной каше.

Андрей открыл передо мной дверь машины.

Жест старый. Привычный. Когда-то от него у меня внутри распускались розы и прочая лирическая флора. Сейчас — только острое желание не воспринимать ничего как знак, память, символ и прочую эмоциональную контрабанду.

Я села.

Внутри пахло кожей, холодом и все тем же его парфюмом. Салон был теплый, темный, слишком тихий. Я пристегнулась с такой яростью, будто ремень безопасности был лично виноват во всех мужских преступлениях против женской психики.

Андрей обошел машину, сел за руль и завел двигатель.

Несколько секунд мы молчали.

Дворники лениво смахивали снег с лобового стекла. Радио тихо шуршало чем-то джазовым, будто кто-то в недрах эфира решил: а не создать ли нам атмосферу? Я потянулась и выключила звук.

— Спасибо, — сказала я, глядя прямо перед собой.

Слово далось тяжело. Как рыбья кость, застрявшая поперек горла.

— Не за что.

— Не обольщайся. Это не знак примирения. Это признак воспитания.

— Я и не обольщаюсь.

Я повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Правда?

— Правда.

Спокойно. Ровно. Без усмешки.

И это почему-то задело даже сильнее, чем если бы он улыбнулся.

Машина тронулась.

Город потек мимо: мокрые фасады, аптечные кресты, остановки, люди под зонтами, магазинчики с гирляндами и витринами, которые старались казаться праздничными, но в ноябрьской слякоти выглядели как актеры после третьего спектакля — ярко, устало и чуть-чуть жалко.

Я смотрела в окно и старалась не думать.

Не получалось.

Мысли скакали, как перепуганные белки, которым одновременно показали пожар, кредитный договор и бывшего мужа.

Папа в больнице.

Мама одна.

Я еду туда с Андреем.

Андрей сказал, что искал меня.

Андрей сказал, что не разлюбил.

Андрей сказал, что если бы сказал правду, я бы его не отпустила.

Превосходно.

Еще немного — и мой мозг официально запросит политическое убежище.

— Как ты узнал про отца? — спросила я наконец.

— Твоя мать позвонила мне.

Я повернулась к нему так резко, что чуть не вывихнула себе моральный компас.

— Что?!

— Она не смогла дозвониться тебе и…

— И решила позвонить тебе?

— Да.

— Моему бывшему мужу? Это сейчас было лучшее решение в ее жизни?

— Видимо, в тот момент — да.

Я выдохнула сквозь зубы.

Мама.

О, мама.

Эта женщина могла одновременно испечь лучший пирог с вишней в трех областях и устроить дипломатический кризис внутри одной семьи одним телефонным звонком.

— И ты сразу поехал? — спросила я.

— Да.

— Почему?

Он бросил на меня короткий взгляд.

— А как ты думаешь?

Мне хотелось ответить что-нибудь колючее. Что-нибудь вроде: «Потому что скучал по острым ощущениям?» или «Потому что у миллиардеров нынче такое хобби — спасать бывших родственников?»

Но сил на остроумие вдруг не осталось.

— Не знаю, — сказала я честно.

Это, кажется, удивило его сильнее любой шпильки.

Он снова замолчал.

За окном промелькнула пекарня, где мы с папой однажды спорили, какой эклер лучше — классический или фисташковый. Папа тогда с таким жаром защищал классику, будто речь шла не о пирожных, а о Конституции. Я сжала пальцы на сумке.

— Он спрашивал обо мне? — вырвалось у меня.

Андрей кивнул.

— Когда пришел в себя.

У меня стиснуло горло.

Глупая, почти детская мысль: значит, помнил. Значит, хотел меня видеть. Конечно, хотел. Я же его дочь, а не сбежавший поставщик окон. Но в минуты страха человек вдруг становится удивительно маленьким внутри. Хочет подтверждений самого простого: что его ждут, любят, зовут по имени.

— Почему мама не сказала тебе, чтобы ты просто сообщил и все? Зачем тебе было ехать лично?

Андрей смотрел на дорогу.

— Потому что я не был уверен, что ты поедешь, если тебе просто написать.

Я вспыхнула.

— В каком смысле?

— В прямом. Ты могла не прочитать. Или решить, что это предлог.

Я хотела возмутиться. Уже набрала воздуха. И… опять не смогла. Потому что будь я на своем месте вчера, позавчера, месяц назад — да, вполне могла бы. Если бы от него пришло сообщение после трех лет молчания с текстом «у тебя отец в больнице», я, скорее всего, решила бы, что это какая-то чудовищная манипуляция, неудачная попытка вторгнуться обратно в мою жизнь, литературно выражаясь — полная эмоциональная диверсия.

Ненавижу, когда он прав.

Особенно сейчас.

— Все равно это безумие, — пробормотала я.

— Согласен.

Я моргнула.

— Что?

— Это безумие.

Он сказал это так спокойно, что я даже не сразу поняла, как именно на это реагировать. Человек, который три года назад был ходячим памятником контролю, сейчас сидел за рулем и соглашался, что происходящее — безумие. В моем внутреннем календаре явно началось затмение.

— Ты странный сегодня, — сказала я.

— А раньше я каким был?

— Как швейцарские часы, если бы их научили подписывать документы и эмоционально уклоняться от искренности.

На этот раз он все-таки усмехнулся. Коротко. Едва заметно.

— Жестко.

— Стараюсь.

—