Системный тактик 4 - Максим Игоревич Крынов

Некоторое время Эдвин молчал. Он устроился напротив, положил ладонь на колено и смотрел в окно, где в свете фонарей мелькали мокрые фасады, закрытые ставни и редкие прохожие, спешившие под навесами.

Я его не торопил. Если отец обещал объяснить, значит, объяснит.

— У тебя странное представление о том, что можно и чего нельзя делать.

Я едва не рассмеялся.

— У меня⁈

— Верно. Человеку твоего положения стоит думать иначе. Менее ограниченно.

Отец произнёс это без насмешки, а вот я нервно рассмеялся.

— Законы необходимы, Корбин, — спокойно продолжил Эдвин. — Без них город быстро скатился бы до хаоса и анархии. Нужны правила ведения торговли, правила наследования, владения землёй, обязательств между Домами, ответственность за убийство, кражу, подлог и десятки других вещей. Я не спорю с самой необходимостью закона. Но сама мысль, будто один и тот же закон должен одинаково применяться к каждому человеку независимо от его положения, обязанностей и последствий его поступков, кажется детской, не находишь?

— Почему это?

Эдвин вздохнул. На его лице появилось то выражение, с которым взрослые обычно объясняют ребёнку, почему нужно писать в горшочек.

— Потому что люди различаются не только богатством. Я отвечаю за Дом, земли, склады, мастерские, контракты, исследовательские группы, Серебряный караул и сотни людей, которые получают работу благодаря решениям Даллосов. Ошибка портового грузчика может оставить без ужина его семью. Моя ошибка способна оставить без дохода целый квартал работников, разрушить договор с другим Домом или погубить экспедиционную группу за Аркой. За моей спиной стоят поколения предков, которые накапливали имущество, связи и репутацию, а передо мной — обязанность передать всё это тебе хотя бы в том же состоянии. И ты действительно считаешь разумным судить мои поступки ровно по той же мерке, что поступки человека, который украл у соседа кошель?

— Вообще-то именно это обычно называют равенством перед законом.

— «Равенство перед законом» — не более, чем красивое выражение, — спокойно заметил отец. — Советую тебе меньше общаться в лицее с людьми, которые ратуют за такие идеи. Нет никакого равенства. Вот к примеру за крупную кражу в портовых кварталах человеку могут отсечь два пальца. За повторную — кисть, если судья придерживается старых порядков. За подделку коронных клейм на товаре иногда рвут ноздри и ставят отметину на щеке, чтобы торговец не смог скрыть свой проступок. Теперь представь, что я, скажем так, по ошибке неверно указал происхождение груза в таможенной декларации. Нужно ли ставить мне клеймо? А если глава другого Дома приказал своим людям проникнуть на склад без формального разрешения, потому что там удерживали его работника, следует ли бросить этого главу и его людей в одну камеру с портовым громилой, который выбил дверь ради бочки вина?

Эдвин не оправдывался и не пытался доказать мне превосходство собственной морали. Для него всё было очевидно: государство, общество и право должны учитывать вес человека в системе, потому что сам этот вес весьма реален.

— Ладно, я объясню ещё проще. Капитан исследовательской группы нарушил распоряжение чиновника и вывел людей через закрытый сектор, потому что иначе они погибли бы. Формально он преступник. И человек, который нарушил то же распоряжение, чтобы пройти к контрабандному складу, тоже преступник. Закон может назвать нарушение одинаковым. Я — нет. Или вот другой пример: городской лекарь без разрешения вскрывает запертый дом, чтобы добраться до ребёнка, у которого случился приступ. Рядом вор ломает такую же дверь ради серебряной посуды. Если мы накажем обоих одинаково, то восторжествует не справедливость, а глупость.

— Но ты сейчас говоришь о мотивах, а не о сословиях. И вообще, разве суды существуют не для того, чтобы разбираться с каждым случаем?

Он чуть усмехнулся.

— Просто прими, как данность, что если завтра ты, Марика или Элина совершите крупное нарушение, город не станет вас за это калечить, как какого-то бродягу. Просто мы — люди другого сорта. Вместо того, чтобы делать что-то вам, властьдержащие люди свяжутся со мной. Ваш проступок выльется в штрафы, обязательства, уступки и политические долги. Наказание останется, просто примет другую форму и куда больший объем. Возможно, придется оплатить для города замену брусчатки на паре улиц, или купить маленький домик главе стражи. Согласись, Корбин, глупо было бы мерить всех одинаково — и главу государства, и какого-нибудь бездомного.

Вот сейчас в Эдвине в полной мере проявился настоящий аристократ. Не карикатурный барин, считающий простолюдинов скотом, а куда более основательный вариант: умный человек, искренне уверенный, что иерархия справедлива не потому, что выгодна лично ему, а потому, что так устроено общество.

— В наших кругах правила другие, просто прими это как данность. Я не говорю, что нам разрешено всё, нет, иногда совсем наоборот: за поступок, который простят простому горожанину, человека из старого Дома уничтожат социально. Можешь нарушить неудобный закон и отделаться штрафом, но нарушишь обещание — и следующие двадцать лет никто не станет верить твоим словам. Можешь выиграть спор грязным приёмом, который формально дозволен, и обнаружить, что половина знакомых Домов больше не приглашает тебя за стол. В наших кругах правят репутация, личная сила, связи, обязательства. Наши предки пестовали силу на протяжении поколений, копили богатство. Да, мы выше них, мы сильнее них, мы лучше них. Так уж устроено.

Эдвин замолчал. Молчал и я, стараясь понять, как относиться к такому. С одной стороны он в чем-то прав, но… Блин. Не знаю даже, как сказать. Нет, мне приятно мое аристократическое положение, но если целиком принять мышление Эдвина, то можно и на рабство землян смотреть, пожимая плечами и пафосно говоря: «Так устроен мир».

— Пока я не строю заговор против Короны, не угрожаю порядку в городе и не нападаю на другие Дома, моё положение защищает меня от множества мелких последствий, — продолжил отец после короткой паузы. — Сегодня вот коррумпированный сержант достал гранату в двух шагах от меня и моего сына. Роуэн сломал ему руку. Формально можно составить десяток бумаг о превышении полномочий. Практически же любой начальник участка первым спросит, зачем его сержанту такое оружие.

Я отвернулся к окну. За стеклом проносились тёмные фасады, иногда на перекрёстках вспыхивали яркие витрины ещё открытых трактиров, затем улица снова погружалась в ровный сумрак фонарей.

Я вырос совсем в другом обществе. Краем детства я зацепил Советский Союз. Потом, правда, пришлись девяностые с лихими и крепкими ребятами в спортивных костюмах. Бритые затылки, золотые цепи, распахнутые кожаные куртки, машины, на окнах которых лучше не задерживать взгляд.

Только воспитывали меня совсем не эти люди. Мать в