Целина от нас не убежит - Арсений Громов

Кулиги приезжали за подлинниками трёх ведомостей — тех самых, по навозу. Клавдия Никитична отдала под расписку, с описью в двух экземплярах, расписку положила в сейф, а опись показала мне вечером.

Двенадцать листов.

К Плахиным я зашёл в тот же вечер: обещано было сказать сегодня, а не завтра, а человек, откладывающий такие вещи на утро, обыкновенно делает это не из занятости, а оттого, что не знает, как начать.

Изба у них третья от околицы, окно по низу заклеено газетой. Марья открыла сразу, будто ждала у порога, и по тому, как открыла, стало ясно, что ждёт она с обеда.

Я сказал коротко: правление собиралось десятого, приняли, с первого апреля на ферму дояркой, стаж у неё есть и Дарья Пахомовна про этот стаж знает. Про март сказал прямо — трудодней на март нет, и март закрывает Гущина своими руками.

Она выслушала это стоя и ни разу не перебила, а потом отвернулась и стала поправлять на лавке то, что поправлять не надо было.

— Сергей Иванович просил сказать сегодня, — прибавил я. — Не завтра.

— Проводили? — спросила она, не оборачиваясь.

— Завтра, в десять.

— Он мне ходить не велел.

Её на станции назавтра и не было, как не было и матери Мишки. От Кулиг до станции четырнадцать вёрст, состава отсюда не услышишь; обе они, я думаю, просто стояли утром на своих дворах и считали время.

У калитки она меня окликнула.

— Егор Кузьмич. А если он к осени вернётся — меня с фермы снимут?

— Нет, Марья Ивановна.

— Это вы точно знаете?

— Точно. Ставка не его.

Это был первый вопрос про возврат, заданный мне вслух, и первый мой ответ по этому делу, в котором я был совершенно уверен; и уверенность эта, как выяснилось после, стоила ровно столько же, сколько все прочие мои соображения того марта, — то есть ничего, — но ей я ответил правду: ставка на ферме действительно значилась не за мужем, а за ней самой.

* * *

Двадцатого пришли на станцию к девяти.

Митинга не было. Устраивать его было некому: Гречко не стал, а район в тот день занимался другим.

Стояли на платформе группами: отдельно четверо, отдельно семьи, отдельно мы с Гречко. Между группами было шагов пятнадцать, и никто эти пятнадцать шагов не переходил дольше, чем нужно.

Севка сундук всё-таки взял. Сундук был обвязан верёвкой в два оборота, и на верёвке был узел, который вязал не Севка: так вяжет человек, который всю жизнь увязывает возы. Мать его стояла рядом и держалась за верёвку, и, когда сундук понесли, отпустила не сразу.

Везли с собой немного. У Никиты был вещевой мешок и второй, поменьше, с инструментом, который он собрал сам и никому не показывал. У Плахина — фанерный чемодан, крашенный в коричневое, с жестяными углами. У Миши — мешок и свёрнутый тулуп, перехваченный ремнём. У Севки — сундук.

Хлеб им дали на дорогу дома, и по тому, сколько его дали, было видно, у кого в доме что.

Гречко прочитал четыре фамилии по списку, и все четверо отозвались.

Потом я достал тетрадь, вырвал четыре листа и на каждом написал одно и то же, крупно и печатными буквами: Костромская область, Осташинский район, село Кулиги, правление колхоза «Путь Ильича», Ветлугину Е. К.

— Это чтобы не по памяти.

Никита сложил лист вчетверо и убрал в нагрудный. Плахин посмотрел, что написано, и убрал не глядя. Севка прочитал вслух и заулыбался, потому что ему понравилось, как это звучит целиком.

Плахин подошёл ко мне сам.

— Ну?

— Правление собиралось десятого. Приняли. С первого апреля.

— Почему с первого?

— Потому что до первого на неё трудодней нет. Дарья Пахомовна закрывает март своими руками, а с апреля возьмём.

Он покивал, глядя в землю, и ничего не сказал про «спасибо», и я был этому рад.

— Ты ей сам скажи, — попросил он. — Сегодня. Не завтра.

— Скажу нынче же вечером.

Севка подошёл после него и спросил не про степь и не про фары.

— Егор Кузьмич, а заработок мой мамке сюда пойдёт или туда?

Этого я не знал. Я знал, что не знаю, и сказал ему именно это, а он кивнул с полным доверием, будто я ответил.

Сазонов поднялся на платформу первым. Простился он коротко, с одной матерью, а наверху встал к нам спиной и больше не оборачивался. Я знал теперь, отчего он молчал четвёртого числа.

Миша подошёл последним.

Матери его на станции не было.

Самокрутка у него была за ухом, та самая, и я подумал, что она поедет в Кустанайскую область невыкуренной.

— Слушай. Ты писать-то будешь? — спросил он.

— Буду.

— И я буду. Только я подписываться буду — Михайла. Полностью. Михайла Дроздов.

— Почему?

— Мишка — это здешнее, — сказал он.

Он посмотрел куда-то мимо меня, на пути.

— Мать дома простилась, — сказал он, хотя я не спрашивал. — Не любит она этого.

Потом:

— Ты ей дров подкинь в апреле. Просить она не станет.

— Подкину.

Я начал говорить про бумагу. Вышло у меня «Миш, я тут…», и на этом вышло всё: он смотрел на меня и ждал, и по тому, как он ждал, стало ясно, что ждёт он не про бумагу, а просто ждёт, пока я договорю, и я не договорил.

Про заявление он не спросил, и я не сказал.

Руки он не подал. Он взял меня за плечо, подержал и отпустил.

* * *

Состав тронулся в десять сорок.

Платформа прошла мимо. Потом вагон. Потом ещё один.

Я стоял.

Севка махал. Миша не махал.

Ушли.

На путях остался мазут и угольная крошка. Мокрый снег к полудню перестал.

До МТС я дошёл в двенадцатом часу.

Ворота были открыты. Во дворе никого.

В ряду стояло пять машин. Я сосчитал их два раза.

Тетрадь достал в конторе, у окна.

Переписанное лежало на развороте, в две колонки.

Отправитель. Получатель. Пункт назначения. Наименование груза. Количество мест. Вес. Кто сопровождает. Дата отправления. Подпись.

Я прочёл сверху вниз. Потом снизу вверх.

Графы возврата в этой бумаге не было.

Её не забыли заполнить. Для неё не было места.

Я закрыл тетрадь и открыл снова.

Против двадцатого марта у меня стояло: два ДТ-54, номера двадцать восемь и тридцать один, отправлены.

Я приписал: вернуть