Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

в «железную деву». Встаёт по будильнику, умывается, пьёт кофе. Прокручивает новостную ленту. Одевается, проверяет плиту, закрывает дверь. Снова открывает дверь, снова проверяет плиту. Закрывает дверь. Проверяет дверь. Трясётся с минуту в лифте, трясётся с полчасика на троллейбусе. Минует турникеты на проходной, отключает телефон и закрывается внутри «железной девы». Часов восемь корчится от боли, истекает кровью, а под вечер радостно чешет домой, чтобы в следующий день всё повторилось снова. Бедняге не дают за это зарплату, не благодарят — вообще никак не поощряют — но кошмар продолжается год за годом, ибо какой-то старый пердун сказал, что так, блин, надо.

А-а-а-аргх!

Со временем, конечно, свыклось-стерпелось-срослось, но до сих пор учусь я не ахти. Читаю ме-едленно, пишу с ошибками. Барахтаюсь между двойкой и тройкой по русскому и, что называется, света белого не вижу.

И постоянно опаздываю, да.

Во-первых, Северо-Стрелец запихнули так близко к полярному кругу, что будильник звонит если не в темноте, то в сумерках. Во-вторых, мы живём в типичном российском постапокалипсисе: электричества нет каждые четыре месяца, а отопительная система ломается с первыми же заморозками. Вылезать из-под одеяла не хочется вдвойне. Поэтому я на ощупь нахожу сотовый, нажимаю «отложить» и тут же засыпаю, хотя в сотовом будильники у меня идут через пять минут.

7:25

Будильник, каждый…

7:30

Будильник, каждый…

7:35

Будильник, каждый…

7:40

…

8:00

Будильник, каждый…

Если откладываешь один будильник, а потом другой и третий, то они копятся, как снежный вал, и ВЕРЕЩАТ. В критический момент нейрончики догадываются, что проще встать, чем заткнуть этот пиликающий оркестр, и вываливают ноги на пол. Голова не поднимается, глаза не открываются, и пальцы до синяков оббивают углы. Холод собачий. Батареи еле греют, ибо снова прорвало теплотрассу. Зубы ломит от студёной воды, одежда чуть не в инее. В холодильнике мышь повесилась, и тараканы тоже повесились, потому что батя в командировке, а вечером лень обуяла идти в магаз. И вот голодный, сонный, окоченелый ты плетёшься в гимназию.

А я же не ботан и не бегу на учёбу сломя голову. Зимой мне нравится трескать лёд в лужах, весной — давить шишки на набережной (они так кла-ас-сно хрустят), и в любое время года — гладить собак, которые встречаются по пути.

Ну, вы поняли: Артур Александрович — хронический опоздун.

Сегодня объединились три факта: будило не зазвонило, зубная паста не выдавливалась, а мужик у гимназии принёс документы Веронике Игоревне и встретил такое яростное сопротивление охраны, что я вызвался помочь.

К чему я это. Сегодня хотя бы нашёлся весомый повод.

Вероника Игоревна танком идёт по оценкам: налево и направо летят параши, пятёры, трюнделя. Четвёрки отсутствуют, и это настораживает. Не хотелось бы, чтобы у Вероники Игоревны снова начались проблемы. У неё получаются действительно интересные уроки, когда она пребывает в хорошем настроении и не устраивает на занятиях «Донбас».

— Никого не забыла? — с издёвкой говорит Вероника Игоревна. — Два десятка двоек, восемь троек, четыре пятёрки — вот ЭТО реальная оценка ваших знаний. Может, кто-то считает, что заслужил… четвёрку?

Класс угрюмо молчит в ответ. Нет, иногда Вероника Игоревна четвёрки ставит, но так неохотно, что ей об этом напомнили. Впрочем, цифра на окне вряд ли изменит ситуацию к лучшему.

— Вероника Игоревна! — сердито отвечает Олеся. — Да не мы её нари…

Раздаётся звонок. Вероника Игоревна слабо машет рукой, чтобы мы расходились. Скребут о линолеум стулья, множатся голоса, взвизгивают молнии на рюкзаках.

— В столову? — спрашивает Валентин.

Я мотаю головой.

— Попозже догоню. Купите мне две булы с сосисами.

— Сам как була с сосисой.

— Ха-ха. Какая оригинальная шутка.

— Шута, — Валентин лыбится, пока не замечает мой скепсис. — Дела необычайной важности?

— И чрезвычайной секретности. — Я достаю толстый, формата А4, пакет документов. Сверху чернеет адрес Вероники Игоревны, а пониже расположилось название фирмы «Башня» с соответствующим логотипом: средневековой дурындой из необработанных камней. — Какой-то мужик просил передать у гимназии.

— Сын мой, он там с семи утра стоял.

— И чё никто не помог ему? — хмурюсь я.

Валентин театрально задумывается.

— Не хотели, не видели смысла, наши родители учили нас не разговаривать с незнакомцами.

— Твой дедушка — особенно.

Валентин открывает рот, но понимает, что попал впросак. К нам подходят Олеся и Коваль. Олеся пробегает пухлыми пальчиками по руке Валентина и тянет его к выходу. Коваль вставляет наушники.

— Смотри-ка, подловил, — Валентин хмыкает. — Ладно, мне было откровенно влом. И мужичок мерзотный.

Коваль двигает тазом вперёд-назад, будто, кх-м, сношается с Олесей.

— Можно узнать, чем ты занимаешься? — со вздохом спрашивает она.

Коваль невозмутимо отвечает: «Трахаюс-с» — и продолжает двигать тазом.

— Давай ты найдёшь для этого собственную девушку, — предлагает Валентин и тянет Олесю к себе, подальше от Коваля.

Коваль стонет и с обиженным видом включает громче музыку в ушах.

— Мобыть, и найду.

— В столовой попробуй. Путь к сердцу женщины лежит через кофе.

— Моя твоя не слышать.

Я ещё улыбаюсь шуточной ссоре, но внутри разливается жалость — к невезучему мужику и к Веронике Игоревне, которой никто не передал документы.

— Блин, я не понимаю этого. Ходить в церковь — можем. Петь на старославянском — можем. Носить кресты, вешать иконы, давать милостыню, жертвовать на приюты бездомных, подбирать замёрзших котят — да, можем! Но едва нас просит о помощи человек, мы чешем мимо. Логика, ау!

Олеся зевает. Коваль с непонимающим видом вынимает один наушник.

— Ну, начал архиерействовать, — Валентин тычет меня кулаком в плечо, но чересчур сильно, будто не прощается добродушным жестом, а злится. — Две булы с сосисами. Отправлю посылой.

Три Ко уходят. Я тру место удара, закидываю в рюкзак тетрадку и направляюсь к Веронике Игоревне.

Она оперлась виском на руку и смотрит в окно — на кладбище, засыпанное снегом. Рыжие волосы засалились и неряшливо прядями закрывают глаза. Вся Вероника Игоревна выглядит неряшливо — как и её мятая юбка, как белая рубашка с закатанными рукавами, рубашка с желтизной на воротнике, рубашка, которую давно не стирали и не гладили.

Я ловлю себя на мысли, что с этой соскальзывающей в немолодость красотой, с тенями снов в углах чёрных глаз, с огнём волос мама Дианы кажется продолжением кабинета — как если бы его инопланетное пламя сошло со стен и приняло облик человека.

— Вероника Игоревна?

Молчание в ответ. Чёрные глаза странно подрагивают, будто сознание вышло по делам, но прикрыло дверь не до конца — оставило щёлочку и одним ухом подслушивает реальность.

— Вам просили передать. — Я боязливо протягиваю документы.

— Что? — Вероника Игоревна моргает и оглядывается. — Не