Механизатор 82. Том 3 - Андрей Вершинин

на вид и при этом ни разу не остановилось. Зарод под ним рос ровно, с правильным брюхом, чуть заваленный к югу, — так, чтобы дождь стекал, а не стоял.

Он вершил третий час.

Ему было шестьдесят девять лет, и он ел два раза в день, и весил, по-моему, килограммов шестьдесят.

Он проживёт ещё тринадцать лет.

Я это знал, стоя на меже с сигаретой, и, честно говоря, знание это ничего мне не давало — ни спокойствия, ни радости. Оно просто лежало, как лежат в кармане ключи от квартиры, в которой ты давно не живёшь.

— Иван Семёныч! — крикнул снизу Санька. — Хватит, а?

— Не хватит.

— Так темнеет.

— Так подавай.

Санька подал.

Зарод обмеряли в субботу утром.

Обмеряет у нас учётчик, но учётчик наш в тот год лежал с ногой, и поэтому приехала Зина — сама, на своём велосипеде, с рейкой и рулеткой, в резиновых сапогах поверх юбки.

Зинаиде Петровне Кольцовой было тридцать два года, она была главный экономист колхоза и умела всё считать, и мы с ней с ноября восемьдесят третьего находились в тех отношениях, которые в селе называть не принято, а обсуждать можно.

Обсуждали, разумеется, все.

— Держите.

Я взял конец рулетки и полез на скирду.

Мерят зарод так: перекидная — от земли через верх до земли с другой стороны, потом ширина, потом длина, и по этому считают кубатуру, а по кубатуре — тонны. Коэффициенты в таблице, таблица в конторе, таблица от пятьдесят четвёртого года.

— Двенадцать шестьдесят.

— Двенадцать шестьдесят, — повторила Зина и записала. — Ширина?

— Четыре сорок.

Она посчитала в столбик прямо на планшете.

— Двадцать две тонны.

— Мало.

— Мало, — согласилась она. — Но у вас в прошлом году на этом же лугу вышло девятнадцать.

Я слез и стал отряхиваться.

— Зинаида Петровна. А вы вот эти таблицы когда-нибудь пересчитывали?

— Их не пересчитывают.

— Почему?

— Потому что их утвердили в пятьдесят четвёртом. — Она сложила планшет. — И потому что если пересчитать, то у половины хозяйств края сено сойдётся не так, как в отчётах за тридцать лет.

Я закурил.

— Вообще, — протянул я лениво, — тут вопрос не в кубатуре. Тут вопрос в эффективности использования.

Зина подняла голову.

— Чего?

— Кормовых угодий.

— Как вы сказали?

— Эффективность использования кормовых угодий, — повторил я с удовольствием. — У нас двести гектаров сеяных, которые с семьдесят восьмого не подсевали. Там уже не кострец, там осока с полынью. Мы их косим, обмеряем и ставим в отчёт как кормовые угодья.

Она смотрела на меня секунды три.

— Эффективность использования, — произнесла Зина медленно.

— Ну.

— Это как считать?

— Никак.

— Так я и думала. — Она застегнула планшет. — Красиво, ничего не значит, спорить нельзя. Вы это специально делаете, Пётр Сергеевич?

— Что делаю?

— Вот это.

Я улыбнулся и промолчал.

Она села на велосипед и уехала, и я стоял и смотрел ей вслед, и мне было очень хорошо.

Через одиннадцать дней Гаврилыч напишет эти три слова в квартальной справке по кормам, и я об этом узнаю в августе, случайно, и удивлюсь только сроку.

Галя приехала в четверг, четырнадцатого, автобусом в двенадцать сорок, и её никто не встретил.

Про то, как это вышло, у нас потом рассказывали месяца два, и рассказывали неправильно.

Телеграмма из управления сельского хозяйства пришла в контору в понедельник. Приняла её Зина, потому что была у телефона, записала на листке и положила Гаврилычу на стол. Гаврилыч в понедельник уехал в район на семинар по годовому отчёту, а листок лёг под папку. Папка была та, в которой лежат бумаги по капремонту фермы, и открывали её последний раз в марте.

В четверг в двенадцать сорок к конторе подошёл автобус.

Из него вышла девушка с чемоданом и двумя сумками и осталась стоять.

Простояла она час сорок.

Не потому, что была гордая или растерянная, а потому, что в конторе в этот час не было никого, кроме уборщицы, — председатель на ферме, специалисты в поле, Зина в райцентре с ведомостью, Пыжов на складе. Уборщица ей объяснила, что все будут к трём.

Она села на чемодан и стала ждать.

Мимо неё за это время прошло человек двадцать. Все посмотрели, никто не спросил, потому что спрашивать у незнакомого человека, чего он сидит, у нас не принято: сидит — значит, надо.

В два двадцать мимо шёл я.

Я шёл с фермы, где мы с Матвеичем два часа выясняли, куда девался стальной трос от подвесной дороги, и был злой, потому что трос девался туда же, куда девается всё, и доказать это было невозможно.

На чемодане у конторы сидела девушка.

Русая коса, круглое лицо, синее платье, туфли, покрытые пылью до самого верха. Она сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела на дорогу.

Я прошёл мимо, сделал шагов пять и остановился.

— Галя?

Она подняла голову.

— Здравствуйте.

И покраснела — точно так же, как два года назад за нашим столом, ровно с той же скоростью, от шеи вверх.

Тут надо объяснить.

Летом восемьдесят второго тётя Валя привела её к нам домой сватать, и мы с ней просидели сорок минут, и разговаривали не про то, про что нас посадили разговаривать, а про кормовые единицы и про то, что коров гоняют на выпас за три километра. Я ей тогда сказал: поступайте в институт и не спрашивайте разрешения.

Сказал я это между делом, у калитки, и через неделю про это забыл.

— Вы к нам?

— К вам. — Она встала. — Зоотехником-селекционером. Переводом из Новосёлова.

— А сообщили когда?

— Так телеграмму дали в понедельник.

Я посмотрел на контору.

— Идёмте, — вздохнул я. — Только я вам сразу скажу: телеграмму вашу сейчас будут искать час.

Искали сорок минут.

Нашёл её Пыжов, и нашёл он её тем способом, каким у нас находится всё: он спросил у Зины, Зина сказала, что клала Гаврилычу на стол, Гаврилыч ответил, что ничего не видел, и тогда со стола сняли всё и стали трясти папки.

Из папки по капремонту выпал листок.

— Вот! — обрадовался Пыжов. — Вот же она!

— Это моя телеграмма? — спросила Галя.

— Ваша, ваша. Двенадцатого числа.

— Сегодня четырнадцатое.

Пыжов посмотрел на неё