Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

его, вечно вооружённые очками, выказывали невыразимую доброту, ум и мысль».

Таким знал своего милого Дельвига и Пушкин. Лицейская их дружба оказалась на редкость прочной, чему свидетельствовал и Сергей Комовский: «По выходе из Лицея Пушкин, сохраняя постоянную дружбу к товарищу своему барону Дельвигу, коего хладнокровный и рассудительный характер нравился ему более других (несмотря на явное противоречие с его собственным), посещал преимущественно литературные общества Карамзина, Жуковского, кн. Вяземского, Воейкова, графа Блудова, Тургенева…»

Друзья встречались часто, но никто из них не подозревал, что встреча их воскресным августовским днём 1830 года станет последней. Пушкин уезжал в Москву, и Дельвиг, будто предчувствуя вечную разлуку, вызвался проводить друга: вдвоём они отправились пешком до Царского Села и, верно, всласть наговорились. По дороге их нагнал в экипаже князь Вяземский. Возможно, друзья втроём отобедали у Василия Жуковского, жившего тогда в Царском Селе. Первая встреча и последняя – в Царском Селе, любимом «отечестве», как некий знак судьбы…

Александр Пушкин-лицеист. Гравюра Е. Гейтмана. 1822 г.

По сути, Пушкин ехал навстречу своей «чудотворной» иль «детородной» Болдинской осени. Туда же, «для доставления в сельцо Болдино», адресовано и ноябрьское письмо Дельвига: «С получением сего письма, радость-душа моя, садись за бумагу и напиши мне все пьесы, для “Северных цветов” тобою приготовленные. Нынче они мне помогут более, чем когда-нибудь. Литературная Газета выгоды не принесла и притом запрещена за то, что в ней напечатаны были новые стихи Делавиня[2]. <..> Булгарин верным подданным является, ему выпрашивают награды за пасквили, достойные примерного наказания, а я слыву карбонарием, я русской, воспитанный Государем, отец семейства и ожидающий от царя помощи матери моей и сестрам и братьям. – Целую тебя, душа моя, и жду от тебя утешения, то есть не уверений в участии, я знаю, что ты меня любишь, но стихов, стихов, стихов! Мне надо их! Слышишь ли, Болдинской помещик! Прощай. Твой Дельвиг».

Твой слог могучий и крылатыйКакой-то дразнит пародист,И стих, надеждами богатый,Жует беззубый журналист.

Журналистских нападок и насмешек претерпел романтик Дельвиг в избытке, да и детище его, «Литературная газета», пала, не выдержав клеветнических наскоков небезызвестного Фаддея Булгарина.

Настали унылые времена: Дельвигу грозит чуть ли не царская опала, ему, сыну и старшему брату, должно заботиться об участи родной семьи, оставшейся без кормильца, да и жена, милая Сонечка, ветреностью своей печалит сердце. Разве что пушкинские строки, обращённые к нему, служат утешением?!

Наперснику богов не страшны бури злые:Над ним их промысел высокий и святой;Его баюкают камены молодые…

А на исходе декабря, в канун новогодия, Пушкин распечатал присланный ему из Петербурга свежий номер альманаха «Северные цветы на 1831 год». Однако жизни в том новым году его создателю, Дельвигу, было отмерено ровно две недели: четырнадцатого января в восемь часов вечера его не стало… Причиной столь ранней смерти назвали «гнилую горячку», сопряжённую, однако, и с душевными потрясениями.

«Соловей мой»

Но задолго до всех бед из-под пера Дельвига «выпорхнул» его волшебный «Соловей», обратившийся дарованием Алябьева чудным романсом, что запела вскоре вся Россия! Да и поначалу стихотворение, напечатанное на страницах «Северных цветов на 1826 год», именовалось «Русской песней».

Впервые же трели «Соловья» раздались под сводами Императорского Большого театра в январе 1827-го, а первый исполнитель романса – оперный тенор Пётр Булахов, любимец публики и тогдашняя знаменитость.

Соловей мой, соловей,Голосистый соловей!Ты куда, куда летишь,Где всю ночку пропоешь?

Поговаривали, Дельвиг якобы посвятил стихи те Пушкину, – ведь именно его современники величали «Соловьём русской поэзии». Так ли?! Кто сможет утвердить то либо опровергнуть? Правда, в газете «Молва» за 1880 год появилась заметка за подписью «Лисенков», известного книгоиздателя, а прежде книгопродавца, утверждавшего, что барон Дельвиг лично ему говорил, что написал тот стих в ответ на высылку Пушкина из Петербурга и что «голосистый соловей» и есть сам поэт.

«Северные цветы на 1832 год» – журнал, изданный в память Дельвига

А доверия Иван Тимофеевич Лисенков достоин хотя бы потому, что был знаком и с Пушкиным, и с Дельвигом. Строки из мемуаров издателя: «Поэт барон Дельвиг, издатель “Литературной газеты”, бывший… часто на час, приводил с собою всех литературных тружеников на перепутье по Невскому проспекту к Сленину, где и отличались разными остротами и сарказмами на всё им знакомое». И хотя речь идёт о весьма популярной средь литературной братии книжной лавке Ивана Васильевича Сленина, но друзья, Пушкин и Дельвиг, нередко наведывались и в его книжную лавку, впрочем, как многие книгочеи, в их числе – любители редкостных изданий, да почти весь мыслящий Петербург. Именно Лисенков взялся за издание «Илиады» Гомера в переводе Гнедича. Бойко расходились в его книжной лавке и пушкинские творения.

Ты лети, мой соловей,Хоть за тридевять земель,Хоть за синие моря,На чужие берега;Побывай во всех странах,В деревнях и в городах…

Но если стихи и вправду обязаны дружбой с Пушкиным, то великое их пророчество вновь сбылось! Пушкин, безо всяких на то царских позволений и виз, незримо пересёк границы, побывав на всех континентах, во всех странах, во всех городах. Памятники поэту – в мировых столицах, потомки его – давно уже граждане иных государств, порою самых экзотических. Пушкинские стихи звучат не только на французском, китайском, испанском, английском, хинди, но и на редкостных мальтийском и люксембургском, бемба и нянджа, суахили и тамильском. «За синие моря» и за «тридевять земель» разлетелись поэтические трели Пушкина-соловья!

«Соловей мой» и «Дельвиг мой» – не есть ли в обращениях друзей ключевое слово: мой?!

О Дельвиг мой: твой голос пробудилСердечный жар, так долго усыпленный,И бодро я судьбу благословил.С младенчества дух песен в нас горел,И дивное волненье мы познали;С младенчества две музы к нам летали,И сладок был их лаской наш удел:Но я любил уже рукоплесканья,Ты, гордый, пел для муз и для души;Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,Ты гений свой воспитывал в тиши.

…Дельвиг умирал в доме на Загородном проспекте, где некогда так умно, весело, задиристо болтали и спорили лучшие умы России – Жуковский, Баратынский, Языков, Плетнёв, Одоевский, да и сам Пушкин. Последние дни поэта-романтика истекли в доме купца Тычинкина, что приступил к строительству особняка в 1811 году, – в том самом, когда отроки Антон Дельвиг и Александр Пушкин, робея, впервые переступили порог лицея. Право, есть в том скрытая печальная символика…

«Прощай. Твой Дельвиг». Всё же и Александр Сергеевич попрощался с другом, – ведь в самые тяжкие часы страданий на Дельвига взирал, точно живой, его названый брат, его Пушкин. Взирал с портрета кисти Ореста Кипренского.

И не гениальная ли мысль осенила некогда барона Дельвига, когда решился он заказать портрет друга модному живописцу, только воротившемуся из чужих краёв?!

Кисти Кипренского

Себя как в зеркале я вижу…Александр Пушкин

Злой рок

Сколько же испытаний выпало на долю Кипренского, а на ту пору – академика русской