Одиночка. Том 7 - Дмитрий Лим

мужчина из «Мерседеса» — высокий, сухой, с лицом, которое я узнал сразу, а вслед за ним, пошла незнакомая женщина средних лет в форме «ОГО». Наверное, я бы предпочёл увидеть лейтенанта Васильеву. К слову, давно я про неё ничего не слышал…

— Громов, — кивнул Игнатий. — Готов?

— Готов, — я кивнул в ответ. — Кто в моей группе?

— Шесть человек, включая тебя, — Игнатий повернулся к машинам. — Пятеро из «Круга». Я видел их досье — системные, опытные, надёжные.

— А вы пойдёте?

— Я буду наблюдать, — Игнатий посмотрел на меня. — Они зайдут вместе с тобой, но дальше — ты один. Так было условлено.

— Один, — я повторил. — Хорошо.

Пятеро из «Круга» подошли ближе. Вскоре узнал «состав»: танк, двое стрелков, целитель и боец ближнего боя. Стандартная группа зачистки. Только зачищать сегодня было нечего.

— Я — Марк, — представился высокий блондин с лицом скандинава. — Руководитель группы. Остальных представим по пути, времени мало.

Мы сели в машины и поехали. Колонна из четырёх автомобилей двинулась через заснеженный Новгород, и я сидел на заднем сиденье «Тойоты» и смотрел в окно. Марк сидел рядом с водителем и молчал. Двое других членов группы — женщина с короткой стрижкой и мужчина азиатской внешности — сидели сзади и тоже молчали.

Разлом был в тридцати километрах от города, в лесу, рядом с заброшенной деревней. Когда мы подъехали, я увидел оцепление: полицейские ленты, машины «ОГО», люди в форме, которые стояли по периметру и не пропускали никого. Лариса встретила нас у входа в оцепление, с планшетом в руках и наушником в ухе.

— Разлом стабилен, — сказала она, не здороваясь. — Открылся шесть часов назад. Пока ведёт себя спокойно: не расширяется, не выплёвывает мобов, просто… как раньше. Мы зафиксировали несколько аномалий: радиация на нуле, температура внутри — минус пятнадцать, кислород — в норме. И ещё одно: он играет цветами.

— Играет цветами? — удивился я.

— Сами посмотрите.

Она провела нас через оцепление, и я увидел разлом.

Он был… красивым. Это было первое слово, которое пришло в голову. Не страшным, не опасным, не угрожающим — красивым. Разрыв в реальности, который переливался всеми цветами радуги: красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый — все они были там, плавно переходя друг в друга, как в мыльном пузыре. Края разлома были размытыми, не рваными, как у обычных разломов, а мягкими, как будто кто-то нарисовал их акварелью.

— Красиво, — констатировал Марк.

— Красиво и странно, — Лариса посмотрела на меня.

Я подошёл ближе. В десяти метрах от разлома я почувствовал что-то: не тепло, не холод, не давление — притяжение. Как будто разлом был магнитом, а я железной опилкой. Что-то внутри меня реагировало на что-то внутри разлома, и это «что-то» тянуло меня вперёд.

И когда прозвучала команда, мы двинулись. Чем ближе подходили к разлому, тем больше радужный свет заполнял пространство. Я закрыл глаза, и в следующий миг почувствовал, как перешёл границу между двумя состояниями бытия.

Открыл глаза.

Лес исчез. Оцепление исчезло. Машины, люди, Лариса, Марк, Игнатий — всё исчезло. Я стоял на снегу. Белом, чистом, нетронутом снегу, который уходил во все стороны до горизонта. Небо было серым, низким, тяжёлым, без облаков, без солнца, без признаков того, где оно начинается и где заканчивается. Холод был другим: не зимним, не морозным, а… пустым.

Как будто температура была не минус пятнадцать, а «ничего». Абсолютный ноль, который не обжигал, а просто был.

«Где мы? — Тишина был настороженным. — Это не Пустошь. Это не разлом. Это что-то другое».

— Вижу, — я огляделся. — Других нет… почему-то. Но да ладно. Как думаешь, где мы?

«Не знаю. Но воздух… воздуха нет. Ты дышишь, но не чувствуешь запаха, вкуса, ничего. Как будто дышишь пустотой».

— Может, это и есть пустота?

«Нет. Пустошь — это хаос. Это — порядок. Холодный, мёртвый порядок».

Я сделал несколько шагов. Снег скрипел под ногами, но скрип был тихим, приглушённым, как будто звук поглощался чем-то. Я оглянулся: разлома за спиной не было. Не было ни радужного света, ни разрыва, ни границы между мирами, ни людей. Просто снег и тишина.

— Ладно, — я достал из инвентаря кинжал, просто чтобы чувствовать что-то в руке. — Раз выхода нет — значит, нужно искать другой.

Я активировал навык «Картограмма».

Система выдала изображение: не карту в обычном смысле, а схему пространства вокруг меня. Трёхмерная, вращающаяся, с точками и линиями. Я видел себя — зелёную точку в центре. Вокруг — пустота. Белая, чистая, без единого признака чего-либо. Пустота во все стороны, на сотни метров, может, километры.

И одна точка.

Красная. Мерцающая. В полутора километрах к северу. Единственная точка, которая была не пустотой.

«Там, — Тишина сфокусировался на точке. — Что-то есть. Что-то живое. Или то, что было живым».

— Или то, что притворяется живым, — я начал идти на север. — В любом случае — единственная зацепка.

Полтора километра по снегу при минус пятнадцати заняли двадцать минут. Я не уставал — сто выносливости давали о себе знать, но чувствовал холод. Не физический, а тот самый «пустой», который проникал под кожу и садился где-то внутри, как лёд в холодильнике.

Когда я подошёл ближе, я увидел строение. Башню. Белую, спиральную, полупрозрачную — точно такую же, как в «Ладоге-1». Та же башня, те же стены, тот же светящийся мох. Но без кокона внутри. И без мобов вокруг. Пустая.

И трупы.

Они стояли вокруг башни, как часовые. Десятки. Может, сотни. Люди в разных одеждах: кто-то в зимней одежде, кто-то в лёгкой, кто-то в форме. Лица — синие. Не «посиневшие от холода», а именно синие, как будто кто-то покрасил их синей краской. Глаза открыты, пусты, бессмысленны. Трупы стояли и не двигались, но не падали. Как будто их что-то держало.

Я подошёл к ближайшему. Мужчина лет сорока, в куртке с капюшоном, с лицом, которое когда-то было обычным, а теперь было синей маской. Я протянул руку и коснулся его плеча.

Холод. Как будто я прикоснулся к куску льда, который был холоднее любого льда, который я знал.

Труп не отреагировал. Не пошевелился, не вздрогнул, не упал. Просто стоял.

«Мёртвые, — Тишина был тихим. — По-настоящему мёртвые. Не зомби, не вампиры, не оживлённые трупы. Просто мёртвые люди, которые стоят, потому что… не знаю